Света пришла домой заплаканная. В деревне отец на костылях с ампутированной ногой, а ведь говорили ему, что нельзя курить при сахарном диабете. Да что там курить, самогон у соседей все время брал, и она не усмотрела, пропустила, пальцы уже почернели. Ну не могла она вырываться часто из города, а он разве скажет. Здесь свекор то ли выправится после инсульта, то ли так останется. Медики вроде говорят, что после ишемических выправляются, но кто его знает, возраст. Хотя до туалета сам начал ползать, в судно пару раз сходил и перестал, пустое стоит.
Из кухни вышел Юра, отнял пакет и сумку, взял лицо в ладони, подул на глаза. На Свету пахнуло мясным: котлеты, наверное, ел.
– Устала? К отцу завтра я пойду.
Света знала, что муж ее любит. Она захватила верхними зубами край губы, повела вниз углами рта, затряслась щеками и заскулила. Юра напрягся, аккуратно сполз руками по Светиным плечам, тихо обнял, начал поглаживать по голове, спине:
– Ну, ну, что ты? Девочка моя, хорошая моя, заичка, ну перестань. Ты устала, устала, да?
Свете вспомнилось, как муж утешал ее во время беременности, а она все время ревела без причины (сейчас-то причина была), как оглаживал горбиком выпирающий живот, выцеловывал венозную сеточку. Она шумно втянула воздух через рот и на выдохе, как будто выталкивая из себя слова, сказала:
– Па-па, он же там один. Как ему теперь в деревне на костылях?
– Сюда перевезем.
– А жить где? С нами?
Юра задумался.
– Ну к отцу поселим, комнаты-то три.
Света перестала плакать и, глядя из-за твердого мужниного плеча на пыльную тумбочку – надо будет вытереть, – спросила:
– А они смогут?
