– Однако вам не кажется странным номер «Скалистое взморье» в гостинице среди гор? Хе-хе… – Обезьяна забавно хмыкнула. Как смеется обезьяна, я видел впервые в жизни, но обезьяны, вероятно, и смеются, и плачут. Умеют же они разговаривать…
– Кстати, имя-то у тебя есть? – поинтересовался я.
– Как такового нет, но все зовут меня «обезьяной из Синагавы».
Сдвинув стеклянную дверь, обезьяна вышла, после чего отвесила мне учтивый поклон и неспешно затворила дверь.
В начале одиннадцатого ко мне в номер «Скалистое взморье» явилась обезьяна с двумя бутылками пива на подносе. (Как и она, я не мог взять в толк, откуда такое название: действительно, как между собой связаны скалистое взморье и убогая комнатка, больше похожая на чулан?) Помимо бутылок пива на подносе были открывашка, два бокала, пакетики сушеного кальмара и рисовых крекеров с арахисом. А обезьяна толковая, соображает, подумал я.
Теперь она была в одежде – плотной рубашке с длинными рукавами и надписью «I♥NY» на груди и серых трикотажных рейтузах. Скорее всего, кто-то подарил ей то, из чего выросли дети.
Стола в комнате не было, и мы уселись на тонкие подушки спинами к стене. Обезьяна откупорила пиво и разлила по бокалам. Мы молча чокнулись.
– Благодарю за угощение, – произнесла обезьяна и со вкусом глотнула холодное пиво. Я тоже отпил. Признаться, странное это ощущение: сидя бок о бок с обезьяной, пить с нею пиво. Но к такому, видимо, привыкаешь.
– Все-таки пиво после работы ни с чем не сравнится, – произнесла обезьяна, вытирая рот шерстистой тыльной стороной ладони. – Как обезьяне случай неспешно попить вот так пива мне выпадает нечасто.
– Прямо здесь и живешь?
– Да, стелю себе матрас на чердаке. Иногда мыши бегают, так что покоя совсем нет, но я же макак, поэтому уже спасибо за кров и трехразовое питание. Условия не райские, но все-таки…
Обезьяна допила бокал, и я подлил еще.
– Большое спасибо, – вежливо поблагодарила она.
– Тебе приходилось жить не с людьми, а с товарищами… в смысле, с другими обезьянами? – поинтересовался я. Мне многое хотелось у нее узнать.
– Да, несколько раз, – ответила она, чуть помрачнев. Морщины в уголках глаз у нее стали глубже, будто сложились гармошкой. – Однажды вышло так, что меня прогнали из Синагавы и насильно отвезли в горы Такасаки. Первое время казалось, что я заживу там спокойно, но не тут-то было. Как ни верти, а меня воспитали люди, университетский профессор с супругой. И с другими обезьянами, хоть они мне и собратья, у меня не возникло духовной связи. Общение у нас не задалось, разговаривать с ними особо не о чем. Они все издевались и подтрунивали надо мной, придирались к моему произношению. Самки при виде меня хихикали. А обезьяны очень чутко реагируют, если что-то не так. Для них мои поступки выглядели комично или вызывали неприязнь и раздражение. Мне такая жизнь стала невмоготу, и однажды я покинул стаю. Превратился в «одинокого волка».
– Несладко приходилось?
– Да уж… Помощи ждать не от кого. Нужно самому отыскивать себе пропитание. Но, с какой стороны ни взгляни, самое мучительное – дефицит общения. Не поговоришь ни с обезьянами, ни с людьми, одиночество невыносимо. Конечно, в горах Такасаки бывает много людей, но не мог же я ни с того ни с сего заговорить с первым встречным. Это бы вызвало дикую панику. Так я и стал одиночкой, не прибившись ни к обществу людей, ни к обществу обезьян. Ни то ни сё. Временами приходилось очень тяжко.
– И Брукнера не послушаешь…
– Ох, а с тем миром вообще ничего общего, – ответила обезьяна из Синагавы и вновь отхлебнула пива.
Я внимательно следил за ее лицом. Само по себе оно было красным от природы – и от пива краснее не становилось. Наверное, обезьяна умеет пить – а может, у них от спиртного просто лица не краснеют.
– Но больше всего терзали мою душу отношения с женщинами.
– Вот как? – удивился я. – Отношения с женщинами? В каком это смысле?
– Говоря попросту, самки обезьян меня нисколько не возбуждают. Случаев мне выпадало предостаточно, но, если честно, я так и не собрался с духом.
– Партнерши-самки, выходит, не пробудили желания, хоть сам ты – обезьяна?
– Именно. Пусть мне и неловко в этом признаваться, с какого-то времени я стал испытывать чувства лишь к человеческим женщинам.
Я молча допил то, что было у меня в бокале. Затем открыл пакет с рисовыми крекерами и арахисом и зачерпнул горсть.
– Вообще-то неловко это может быть.
– Да, на самом деле это очень неловко, ведь у меня обезьянье тело. Как можно ожидать, что человеческая женщина откликнется на мои потребности? Да и генетически это неверный шаг.
Я молча ждал продолжения. Обезьяна тщательно почесала за ухом, потом заговорила вновь:
– Поэтому, чтобы давать выход неутоленным чувствам, я вынужден был применять другой способ, мой собственный.
– Другой способ? Это какой же?
Морщина между обезьяньими бровями углубилась, а красное лицо, как мне показалось, чуть помрачнело.
– Вы не поверите, – ответила обезьяна. – Точнее, вряд ли поверите: но с некоторых пор я начал похищать имена женщин, которые мне нравились[32].
– Похищать имена?
