– Я считаю, что любовь – топливо, необходимое нам для продолжения жизни. Любовь когда-нибудь да закончится – или же перестанет приносить плоды. Пусть она иссякнет, пусть утратит свою силу, но можно продолжать хранить память о тех, кого мы любили. Память, в свою очередь, станет для нас ценным источником тепла. Без него сердце человека – разумеется, и обезьяны тоже – превратится в заброшенную бесплодную пустыню, где свирепствует лютый холод. И тогда всему конец. Над этой равниной, лишенной солнечного света, не взрастут ни цветы спокойствия духа, ни деревья надежды. И я бережно храню вот в этом сердце… – обезьяна приложила ладонь к своей мохнатой груди, – …имена тех семи красавиц, которых любил прежде. Они для меня – такое топливо, мой собственный скудный источник тепла, что согревает меня холодными ночами, чтобы я смог прожить остаток своей жизни.
После этих слов обезьяна вновь хмыкнула и несколько раз качнула головой.
– Однако… эк меня занесло. «Судьба обезьяны». И смех, и грех. Хе-хе…
Когда мы допили вторую бутылку пива, часы показывали половину двенадцатого.
– Пора и честь знать, – сказала обезьяна. – Простите, я вас совсем заболтал. Настроение такое…
– Нет-нет, мы весьма занимательно побеседовали, – возразил я, хотя эпитет «занимательный» нельзя назвать уместным. Сам тот факт, что за пивом я беседую с обезьяной, – это же уму непостижимо. К тому же обезьяна эта любит Брукнера, а раньше под влиянием страсти (а то и любви) похищала имена человеческих женщин… это уже не просто «занимательно», а вообще невероятно. Но, чтоб лишний раз не будоражить обезьяну, я постарался выразиться как можно мягче.
Прощаясь, я протянул обезьяне купюру в тысячу иен – на чай.
– Это немного, но купи себе что-нибудь вкусненькое.
Обезьяна отказалась было, но я настаивал, и она сложила купюру и бережно сунула в карман рейтуз.
– Большое вам спасибо. Вы не только выслушали историю моей никчемной жизни и угостили меня пивом – так еще и любезно дали карманные деньги. Я вам глубоко признателен.
И, поставив на поднос пустые бутылки и бокалы, обезьяна удалилась.
Наутро я покинул гостиницу и сразу вернулся в Токио. Выписываясь, обезьяну я нигде не увидел. В конторе не было ни лысого, безбрового и оттого неприятного на вид старика, ни пожилой кошки с забитым носом. Полноватой неприветливой женщине средних лет я сказал, что вчера дополнительно заказывал пиво и хочу его оплатить, но та заявила, что никаких заказов они не принимали. И пиво у них только баночное, да к тому же – в автомате. Так что в бутылках ему взяться просто неоткуда.
Я опять слегка растерялся. Возникло полное ощущение того, что иллюзия и реальность как-то хаотично перемешались. Взаправду ли я пил накануне с обезьяной холодное пиво «Саппоро» и слушал ее рассказ?
Я было собрался спросить женщину про обезьяну, но передумал. Возможно, обезьяны и вовсе не существует – она лишь плод фантазии моей перегревшейся головы. Или же она мне долго и странно снилась наяву. А если так, то после моей фразы «У вас же работает в гостинице пожилая говорящая обезьяна?» может возникнуть недоразумение, хуже того – меня примут за сумасшедшего. К тому же гостиница вряд ли станет афишировать, что нанимает обезьян на работу: им не захочется, чтобы об этом узнали налоговые или санитарные власти (что вполне вероятно).
По дороге домой в поезде я мысленно возвращался к рассказу обезьяны и, насколько мог припомнить, заносил те или иные фразы в свой рабочий блокнот, чтобы, вернувшись в Токио, описать все в мельчайших подробностях.
Если обезьяна существовала на самом деле – а об этом я могу лишь гадать, – признаться, я не в состоянии доподлинно решить, насколько можно доверять тому, что́ она рассказала мне за пивом. Неужели такое возможно – присваивать похищенные женские имена? Неужели эта особая способность дарована лишь этой обезьяне из Синагавы? И кто может утверждать, что обезьяна не страдает мифоманией? Разумеется, раньше мне не доводилось слышать о патологически лгущих обезьянах. Но если обезьяна умеет складно говорить, в принципе, и привирать она тоже может.
По работе мне приходилось слышать от самых разных людей множество всевозможных историй, и я в целом могу отличить правдивые от тех, которым лучше не верить. Если слушать кого-то долго, такой вывод можно сделать интуитивно: собеседник (или собеседница) подает сигналы, делает намеки. Так вот, у меня не возникло ощущения, что обезьяна все это выдумала. Ее взгляд, выражение лица, то, как она временами задумывалась, как держала себя, ее паузы, жесты и сама манера говорить – что ни возьми, все было предельно естественным, без какого-либо намека на лицемерие. Но более всего подкупала мучительная прямота ее признания.
