Прием давно набрал силу и уже переваливал за экватор. Гости перезнакомились, освоились и вели тот разговор, который каждому был по душе либо по службе. Слышались разговоры о новых голливудских фильмах, о театральных премьерах и о голодной жизни в Париже, но стержнем едва ли не всех бесед была война, и в первую голову — русские победы на восточном фронте.
Густой, настоявшийся гул, окутанный табачным дымом, нарушался то тут, то там горячими возгласами французов, не давая забывать, что все происходит не где-нибудь, а во Франции, в Париже.
В сутолоке, сквозь плотное скопление гостей к Жичину пробилась Маргарита Владимировна и шепнула с довольной улыбкой, что на приеме появился Ромен Роллан с женой и что они в соседнем зале с Николаем Дмитриевичем. Она так же неожиданно исчезла, как и появилась. От доброй вести Жичин воодушевился и готов был ринуться в соседний зал, но он еще не спросил Монтгомери о боях в Африке, при Эль-Аламейне.
Спросить вроде бы и легко было, и в то же время совсем не просто. Победителю такой вопрос по идее должен бы полюбиться. А вдруг нет? Вдруг ему надоело рассказывать про этот Эль-Аламейн? Да и спрашивать гостя до бесконечности как-то не очень ловко. Он все же спросил. Спросил, тяжко ли было при Эль-Аламейне.
Фельдмаршал вскинул глаза и с легким недоумением оглядел Жичина: его кортик, погоны, орденские ленты.
— Конечно, тяжко, — ответил он, вздохнув. — На войне всегда тяжко. Кто ее только придумал… — Последние слова он произнес тихо, с горечью уставшего человека, и Жичин впервые заметил, что фельдмаршал — старый уже человек, хотя морщин глубоких на лице нет и осанка вроде бы еще молодцеватая.
К ним подошли два генерала — один британский, другой французский, затеяли с фельдмаршалом серьезный разговор о более четком разграничении зон действий союзных войск, и Жичин, воспользовавшись удобным моментом, выскользнул в соседний зал.
В сторонке у окна Жичин углядел веселого, улыбающегося Николая Дмитриевича. На приеме он чувствовал себя едва ли не лучше, чем рыба в воде. Рядом с ним стояли миловидная пожилая дама и худощавый мужчина преклонных лет с красивым одухотворенным лицом. Жичин догадался — Ромен Роллан.
Он подошел и спокойно, по-военному четко, с достоинством поклонился. Николай Дмитриевич представил его именитому писателю и его жене, оказавшейся русской. Пожимая руку, Роллан долго, с откровенным любопытством разглядывал Жичина, а разглядев, доверчиво улыбнулся.
— Что-то я не припомню, — он обернулся к жене, — когда я видел настоящего русского офицера. И видел ли?
— Видел, — подсказала жена. — В Москве на улице и у Горького.
— Возможно. Память стала плохая. Но я о другом. О том, как славно видеть в Париже русского офицера. Настоящего, боевого. Думали, и силы такой не найдется, чтоб остановить Гитлера. Нашлась! Горький не зря говорил: на русской земле найдет гибель любой завоеватель. Он-то уж знал Россию. Горького, надеюсь, читали?
— Конечно. — Жичин улыбнулся.
— А что пришлось по душе?
— Многое. Ранние рассказы, «Дело Артамоновых», пьесы и, конечно же, «Клим Самгин».
— О да! «Клим Самгин» — великий роман. Схвачена суть эгоиста-мещанина. Схвачена и вывернута изнутри. Много развелось на свете Самгиных. И в России, и во Франции, а уж в Германии — не перечесть. Горький — гигант.
Переводившая жена рассказала попутно о самых нежных чувствах Роллана к Горькому. Последние годы Роллан почти каждую полночь настраивал приемник на Москву и слушал Красную площадь, автомобильные гудки, кремлевские куранты. Послушает, вздохнет, вымолвит тихо: «А там похоронен он. Вот с ним и побеседовал».
— Ну, а из французских писателей кого читали? — спросил Роллан, вглядываясь в Жичина. От приятного экзамена Жичин повеселел:
— Многих. Бальзак, Стендаль, Флобер, Мопассан, Гюго, Франс, Роллан.
Роллан прищурился, усмехнулся:
— Если б вы не назвали последнего имени, я сказал бы, что у вас хороший вкус. А что в них больше всего привлекло вас? Все они разные.
— Да, разные. — Жичин задумался. — Но всем свойственна человечность. Я сказал бы — бой за человека.
— Бой за человека… — повторил Роллан. — Это вы хорошо сказали. В этом вся суть. — Он откинулся слегка назад и вновь оглядел Жичина. — А фашистский офицер что в них усмотрел бы? Он наверняка их не читал, а если б прочел, увидел бы одну крамолу. Вот и судите, кто должен победить в этой войне. Рад, очень рад был увидеть вас и познакомиться.
В разговор вмешалась жена, сказав, что им пора прощаться. Роллан пожал руку Жичину, Николаю Дмитриевичу и направился к выходу. Николай Дмитриевич пошел проводить их, а Жичин, исполняя обещание, стал высматривать американского генерала-артиллериста.
