Французскому языку она научилась в детстве у бабушки. В школьные и институтские годы вслед за бабушкой зачитывалась французскими романами. Институт иностранных языков избрался сам собой. Много раз влюблялась: и в школе и в институте. Но как быстро влюблялась, так быстро и разочаровывалась. Ни один юноша в душу не запал, многих даже не помнит.
Военных не любила, полагала их невеждами и солдафонами. До тех пор пока не встретила на пути Афанасия Птицына, своего мужа. Они познакомились на студенческом вечере, поначалу ей и имя его не нравилось, и фамилия казалась несерьезной. А когда узнала, что он военный, капитан-танкист, то и совсем от него отвернулась. Потом как-то в разговоре он обронил несколько фраз по-немецки — свободно, с добротным произношением, — и она переменилась: полагала, что владение иностранным языком — первый знак интеллекта. Она растаяла окончательно, выслушав его рассуждения о теории ведения современной войны. Ей стало ясно, что ум у него недюжинный. Теперь и имя устраивало ее, даже редким, оригинальным виделось, а уж фамилия — Птицын — представлялась специально рожденной для полета. Она полюбила капитана Птицына и вышла за него замуж. Четыре года назад родилась у них дочь Маша. Сейчас она в Москве, у бабушки, может быть, и по-французски уже лопочет.
Жичина тоже потянуло на исповедь, и он поделился с ней заветными, с мальчишеских лет, мечтами о кораблях и океанах, о дальних походах, о схватках с коварными врагами. Не утаил он и свои сердечные дела. Рассказал грустную историю об Ольге, погибшей на фронте, доверил сложные отношения с британской девушкой Патрицией.
— Жениться надо на своей, на русской, — твердо сказала Маргарита Владимировна. — Это не в кино сходить и не в ресторан. Хорошо жениться — это на всю жизнь.
Впереди не торопясь шла в обнимку влюбленная парочка. Молодые люди то и дело останавливались и самозабвенно целовались. Маргарита Владимировна делала вид, что не замечает их, Жичин тоже.
— Впрочем, если эта любовь — страсть, тогда, конечно, другое дело, — нехотя поправилась Маргарита Владимировна. — Тогда надо идти до конца. Но такая любовь, наверное, случается не часто.
Они уже шли по знакомой улице Гренель. Здесь было посольство, здесь жила Маргарита Владимировна. Их обогнал странный экипаж: велосипедист катил за собой небольшую самодельную коляску, в которой восседал солидный пассажир. Рикша, да и только.
— Видите, как на хлеб себе зарабатывают, а вы про свой Лондон…
Неожиданно для себя Жичин обнял ее.
— Это глядя на них? — насмешливо спросила она, кивнув на парочку, и звонко рассмеялась. Жичин слегка оторопел, руки его невольно опустились.
У подъезда ее дома пришлось остановиться. Погода на глазах портилась, стало заметно холоднее, моросил мелкий дождь. Жичин распахнул плащ и спрятал ее от дождя.
— Что же я теперь буду делать? — спросила она беспомощно. — Мне ведь не только вы любы. Я чувствовала: вместе с вами нужным делом занимались. Радовалась, как девчонка, когда удавалось хоть чем-нибудь помочь этим несчастным пленным. А теперь?
— Будете заниматься тем же делом.
— Вы так думаете? Откуда вы знаете, кто приедет? Может быть, они и не захотят, чтоб я здесь работала.
— Захотят. Мы подскажем.
— Допустим. А что у них за мысли об этих несчастных? Вдруг они всех пленных за предателей будут принимать? Это и не мудрено, когда изо дня в день твердится: лучше смерть, чем плен.
Дождь утихал, она высвободилась из-под жичинского укрытия, вздохнула:
— Знаю: тебе бы сейчас горячего чая. И согрелся бы, и успокоился. Но звать тебя не буду. Не надо. Я и так расслабилась до самой черты. Иди. — Она подтолкнула его, и он молча пошел в свой отель.
В последние дни Жичин и сам то и дело возвращался к мысли о судьбе военнопленных. По мере того как приближались передача дел и отъезд из Парижа, мысль эта становилась острее, навязчивее. Жичин знал: она не давала покоя Комлеву, молчаливый вопрос о своей судьбе он читал едва ли не в каждой паре глаз своих подопечных пленных. А пленных не дюжина и не сотни — десятки тысяч. Сколько положено сил, чтоб разыскать их, собрать воедино. Воевать приходилось за каждого человека, как же не тревожиться за их судьбу?
А что он сейчас мог сделать? Что мог сделать Комлев? Из реальных возможностей оставалась, пожалуй, одна: настроить на свой лад приехавших из Москвы офицеров. Это может оказаться нелегким делом, они с Комлевым ехали сюда без симпатий к пленным. Более того, полагали предстоявшую работу тяжким бременем. Париж привлекал, а пленные представлялись чистым наказанием. Прошло время, пока они вникли в трагические судьбы этих людей.
Комлев настоял провести операцию в два этапа: сперва интенсивные беседы своими силами, потом, если возникнет надобность, привлечь тяжелую артиллерию — посла. Двух полковников, согласно табели о рангах, Комлев взял на себя, на долю Жичина выпал майор Глушков.
