Оба полковника были боевыми офицерами. Войну, как говорил один из них, не прошли, а «проползли». От западных границ до Москвы и до Сталинграда, а потом обратно. Им ничего не надо было доказывать, они оценили ситуацию сразу. А майор Глушков оказался крепким орешком. Жичин старался внушить ему, что они советские граждане, а многие из них достойны самых высоких наград, что в пленении своем они неповинны. Рассказывал ему истинные судьбы этих людей, знакомил с офицерами из числа помощников, которые прекрасно воевали и в рядах Красной Армии, и в партизанских отрядах во Франции. Ничто не помогало. Все доводы разбивались о холодное упрямство. Жичин знал один верный способ: майору надо было приказать. Приказ он выполнил бы.
«Утрясется», — спокойно сказал вновь прибывший полковник Лебедев.
Расставаться с Парижем было грустно. И с городом, и со своими подопечными, и с Маргаритой Владимировной.
— Не печалься, Федор, — успокаивал друга Комлев. — Мы свое дело сделали, совесть перед людьми у нас чиста. Я давно взял себе за правило: что бы ни случалось, надо хорошо, по совести делать свое дело.
Проводить пришли Маргарита Владимировна, Николай Дмитриевич, полковник Лебедев.
— Счастливого пути!
— Счастливо оставаться!
— Женюсь! — воскликнул Юрий, влетев в комнату. — Слышишь, Федор, женюсь!
Я слегка оторопел. Открытый и компанейский парень, Юрий до сих пор ни словом не обмолвился о невесте. Даже намека не было.
— Женись на здоровье, — ответил я, не поняв, шутит он или говорит всерьез.
— А тебе ни жарко ни холодно? — спросил он упавшим голосом.
— Жарко, — сказал я. — Могу быть сватом.
Теперь, кажется, в недоумение поставил его я.
— А это не старомодно? — спросил он.
— Жениться?
— Не-ет, сватов посылать. — Он смущенно улыбнулся и потупил взгляд.
Мне стало ясно, что Юрию не до шуток.
— Как же это ты решился? — спросил я.
— Самому не верится. Глянул — и будто гром с неба грянул.
— Ты даже в рифму заговорил.
— Заговоришь. От одних глаз покой потеряешь. Что тебе лесные озера — чистые и какие-то… пугливо-диковатые. Будто едва родились и на мир еще не смотрели. — Он подошел к столу и сел со мной рядом. — А вдобавок представь себе ювелирные черты лица и черные-черные волосы, тронутые сединой.
— Уже портрет, — сказал я. — А чем ее покорил ты?
— Е-если б покорил… А знал бы ты, как она искусство чувствует. Суждения тонкие, точные.
— Как же ты определил?
— Ну-у, Федор…
— Шучу, шучу, не обижайся. Ради красного словца, сам знаешь. Ты бы хоть друзей своих показал ей. Вдруг экзамен не выдержим.
— Потому и не показываю, чтоб от ворот поворот не получить раньше срока. — Юрий вроде бы стал приходить в себя. — Зову прямо на свадьбу.
Мы подружились с Юрием на первом курсе чуть ли не с первой встречи. Мы были одних лет и оба изрядно хватили войны, оба ценили жизнь и юмор. Нельзя сказать, что мы жили душа в душу, бывали меж нами размолвки, и довольно основательные, но всякий раз на помощь нам приходил неистощимый запас фронтового опыта и терпимое отношение к привычкам и слабостям друг друга. Я подсмеивался над его горячностью, он постоянно подвергал остротам мою невозмутимость.
— И скоро ли свадьба? — спросил я.
— В субботу.
— Завтра?
— Представь себе! А что тянуть, когда решено? Мать ее придет, подружка, две мои тетушки да мы с тобой. На большую свадьбу денег надо целый вагон, да и нужна ли она, большая-то? Катюша человек скромный, тихий, я тоже. Ребят с курса приглашать нет смысла, они еще маленькие.
Юрий рассуждал здраво, логично, видно было, что все у него продумано.
— Может быть, даже сын будет, — сказал он. — У нее, видишь ли, сын есть, Максимка. Он сейчас у бабушки в Ленинграде. Шустрый малый. Шустрый и деликатный. В мать пошел деликатностью. Она шагу не может шагнуть без «пожалуйста» да без «спасибо». Будто обязана всему миру.
— А может быть, и обязана…
— Вот, вот… У нее такие же заскоки, как у тебя.
Помимо моей воли слова эти прочно запечатлелись у меня в памяти. Заскоки… Пять лет уже как война кончилась, долго ли еще будут эти заскоки?
— Где же свадьба играется?
— У тетушки моей Анфисы. Там просторно.
У тетушки Анфисы и вправду было просторно. Две больших комнаты с высоченными потолками — две залы, как называла их Анфиса Прокофьевна, — запросто поглотили всю свадебную компанию.
Невесту я узнал сразу, как только вошел в комнату — портрет ее Юрий нарисовал довольно точно. И черные волосы с едва заметной сединой, и совершенно особенные глаза — сама смелость и сама тревога — все было, как говорил Юрий. И только имя… Имя было не ее. Ни Катя, ни Катюша, ни Катерина…
— Вас не так зовут, — сказал я.
— Вас, по-моему, тоже. — Она улыбнулась. — Мы еще поговорим об этом.
