Рая спросила Ирину, как бы на месте Юрия поступил первый ее муж. Ирина ответила без охоты и не сразу — не хотелось, видимо, бередить старую рану, — но ответила. Платон, первый ее муж, долго мог судить да рядить про себя, прежде чем жениться. Он в первую голову раздумывал бы над щепетильной проблемой чужого сына: смог бы ли он стать ему хорошим отцом. Но если бы он решился соединить с ними свою судьбу, никаких цирковых номеров не было бы и в помине. Он приложил бы все усилия, чтоб раздобыть четыре билета, а если на худой конец билетов было бы только два, он рассудил бы точь-в-точь, как Дениска. Платон был истинный ученый. Мощный ум, доброе взрослое сердце. Он дорожил временем и никогда не опустился бы до мелких препирательств. Любые низкие помыслы претили ему. Он избегал карьеристов, чуждался интриганов. Ирина не раз говорила ему, что он рановато родился. Так оно, наверное, и было.
Ирине тяжко приходится. Она старается не вспоминать Платона — волей-неволей напрашивается сравнение, а оно не в пользу Юрия, — довольствуется тем, что есть — надо растить детей, это для нее сейчас главное, — но то и дело встречаются друзья Платона, милейшие люди, каждый день перед глазами Максим, похожий на отца, а тут и Рая напомнила о нем своими расспросами. Пока занята на работе, сердце не бунтует, а все вроде бы идет как надо, а как только Платоном растревожит себя, к горлу подступает нервный комок, глаза непрошенно слезами обволакиваются, и такая одолевает тоска, такая жалость охватывает — и к мальчишкам и к себе, — весь белый свет не мил. Надо брать себя в руки, надо жить, а это стоит дьявольских усилий.
Не хочет она возвращаться к прошлому, а Юрий так и подталкивает ее. Неужели он не понимает? Человек клад нашел, ему же тянуться надо до этого клада.
— Я же вот тянусь, — сердито сказала Рая. — Который год тянусь.
Меня разобрал смех, и я спросил, не в тягость ли ей это занятие. Оказалось, нет, не в тягость, хотя подчас и нелегко, очень нелегко. Зато интересно. Это и есть, как она понимает, жить по-человечески. Юрию, может быть, не под силу такая жизнь.
— А ты-то в своем стремлении тянуться, часом, не переусердствовала?
— Возможно, — ответила она. — Зато я знаю радость. Я знаю множество оттенков радости. А твоего Юрия совесть гложет.
В клубе на открытии сезона был объявлен концерт заезжей знаменитости из Парижа. Разгорелись баталии из-за билетов. На первой линии боев были женщины. Не выдержала и Раиса. Она не часто беспокоила меня просьбами, но парижского певца захотела послушать непременно. Робко подала голос за Ирину. Рая пыталась сама подступиться к билетной цитадели, но… ей сделали нехороший намек, она возмутилась и ушла прочь. Я попросил назвать обидчика, чтоб при случае поговорить с ним, она отказалась. Слишком много чести. Она сама ему ответила, и он вскочил как ужаленный, начал извиняться и готов был принести в жертву хоть полдюжины билетов, только она из его мерзких рук не хотела взять ни одного.
Из-за спешной работы я не смог заняться билетами сразу, а когда чуть-чуть подосвободился, с большим трудом раздобыл из начальственного резерва пропуск на два лица. Спросил у жены, с кем бы она предпочла пойти: с Ириной или со мной. Оценив мои добрые намерения, она с минуту колебалась и позвонила Ирине. Очень ей хотелось доставить удовольствие подруге, но та деликатно отказалась, сославшись на неотложные дела.
В клубе встретили знакомых, поговорили о делах, да и концерт был неплохой.
В честь знаменитости был накрыт ужин, к столу позвали и нас.
— Ну вот, — шепнула Раиса, — а ты не хотел идти. — Ей было лестно сидеть за столом с французским певцом и с именитыми моими коллегами.
После двух-трех официальных тостов завязалась добрая беседа. Кто-то спросил гостя о радостях и огорчениях певца. Ответ его был краток: когда хорошо поется и хорошо слушают — радость, если этого нет — несчастье. И все же под натиском любопытных ему пришлось распахнуть себя пошире. Огорчения не обошли его стороной, их было предостаточно — в юности, когда он старательно искал себя. Учился, сменил не одну профессию, а помогла ему родная Бретань, ее песни. Однажды в летний отпуск вдохнул он их всласть и понял: это его судьба. Поначалу пел на вечеринках, потом брал уроки. Большие залы пришли не сразу, а когда пришли, хлынула сплошным потоком радость. На досуге он прикинул: в его залах побывал миллион зрителей, не меньше. Миллион пар глаз из тридцати стран. Разглядеть весь миллион он не смог, но почувствовать… Временами ему кажется, что он ощущает на себе все это множество добрых пытливых человеческих глаз. Они и ласкают его, и будоражат. Этот миллион — главное его богатство.
