Сердце у Натальи Кузьминичны и сейчас билось как птица в силке. Я видел, как нервно пульсировала жилка на ее виске. Натужно, с глухими провалами колотилось мое собственное сердце. Как и Наталья Кузьминична, поверил я не письму, а своему сердцу.
Взгляд мой остановился на столе. Неужели это поминки? Неужели и вправду конец?
Наталья Кузьминична зовет выполнить долг. Последний долг. Что ж, надо выполнить и это. Только почему последний?
Мы долго сидели в тишине. Потом я вышел на улицу, в лес, к Каме. Мне надо было побыть одному, совсем одному, чтобы легче и надежнее было вместе со всеми.
События вдруг помчались с такой скоростью, что некогда было ни оглянуться на них, ни — тем более — о них подумать или порассуждать. Не успевало завершиться одно — начиналось другое. Едва, казалось, приехали из Москвы три армейских полковника, едва они начали желанный для лондонских старожилов рассказ о родной земле, о столице, о новых русских победах, как вошел дежурный офицер и сообщил, что пришла машина и что гостям надо спешить на аэродром. В середине дня гости-полковники улетели по своим делам в Париж, а к вечеру пришло известие об их гибели в автомобильной катастрофе. Нелепая катастрофа произошла случайно, но легче от этого не было. Только что видели живых, веселых, и вот тебе весть… Почти всю войну провели в сражениях, все трое были ранены, один из них даже трижды, и ничего, пронесло косую мимо, а там, на тихой французской дороге… Конечно же, нелепо. Нелепо и странно: столько у человека знаний, столько опыта — уму непостижимо! — а избавиться от нелепых случайностей не может.
Не отошло еще горе, не улеглись разговоры о друзьях-полковниках, а Москва предложила немедленно послать в Париж двух-трех наших офицеров из Лондона. Что ж, жизнь есть жизнь, она жестко требует дел, ежедневных, ежеминутных. Во Франции томились советские военнопленные, десятки тысяч несчастных наших солдат. Немцы угнали их на строительство укреплений и нещадно над ними измывались. По слухам, несладко жилось им и у союзников, которые приравняли их к пленным фашистам. Немало трудов стоила элементарная договоренность об эвакуации военнопленных на родину. Говорили, если б не личное вмешательство главы Советского правительства, переговоры могли длиться бесконечно. Теперь предстояла кропотливая, вдумчивая работа во Франции. Ее должны были взвалить на свои плечи три армейских полковника. Кто же их заменит?
Довольно неожиданно выбор пал на подполковника морской авиации Комлева и капитан-лейтенанта Жичина. Сами по себе ни Комлев, ни Жичин сомнений ни у кого не вызывали, были лишь некоторые опасения за их сравнительно невысокие воинские звания. Адмирал — глава военной миссии — едва заметно усмехнулся, когда услыхал об этих опасениях, видимо, и сам слегка тревожился; но, глянув на их лица и на их погоны, сказал, что если они будут чувствовать за собой звезды рубиновые, то все будет в порядке.
Ни Жичин, ни Комлев о звездах пока не думали. С той минуты, как названы были их имена, ни того, ни другого не покидала иная тревога. Умом они понимали, что поиски и отправка пленных на родину — дело живое, необходимое, за каждым несчастным стоит и дожидается своей очереди человеческая судьба, единственная, незаменимая, а может, и не одна судьба — многие ушли на войну, оставив дома семьи, детей. Но сердце эти судьбы не ранили, болью в нем не отзывались. Для Комлева и Жичина это было странно: оба они вроде отличались и душевностью и участливостью, адмирал, возможно, по этой причине и остановил на них свой выбор.
Что же с ними стряслось, кто подменил их? Не было у них к пленным ни жалости, ни сострадания. Не было, и все тут. Будь вместо пленных кто угодно из соотечественников — женщины или мужчины, старые или молодые, русские или башкиры, карелы или осетины, — сразу бы другое затеплилось отношение. А пленные… Одно то уже скверно, что они были рядом с фашистами. А с фашистами никаких дел иметь нельзя, с ними можно только воевать, их следовало лишь уничтожать. Не зря, наверное, все эти годы твердили из уст в уста: лучше смерть, чем фашистский плен.
А может быть, оттого и запало в душу, что твердили изо дня в день да из уст в уста?
Может быть, и так, конечно; наверное, так, только легче от этого не становилось. Симпатии к пленным не приходили, как они ни старались их вызвать, а браться за серьезное дело с таким сумбурным настроем…
Было и утешение: пленные пленными, а Францию посмотреть, Парижем полюбоваться — это тоже не последнее дело. Как ни интересен туманный Альбион, как ни любопытны его вековые обычаи и традиции, Франция ближе русской душе. Ближе и понятнее.
Оформление многочисленных документов было на редкость четким и быстротечным. Жичин и Комлев не успели даже перемолвиться между собой, как очутились в машине, а машина, едва за ними захлопнулась дверца, взяла с места в карьер.
— Говорят, к Парижу уйма самолетов пойдет, не меньше дюжины, — сказал Комлев. — Нам бы летуна хорошего выбрать.
— Как же ты его выберешь?
