Были в Лондоне и другие поляки. Недолго работал здесь Жичин, но уже встретил польского сержанта, который сразу пришелся ему по душе. Сердце Анджея Витака жгла тревога за родину, за Польшу. Да разве один Анджей такой? И эти летчики, видно, добрые хлопцы.
Знал Жичин и о том, что на Восточном фронте бок о бок с Красной Армией сражаются польские патриоты из дивизии Костюшко. Сражаются храбро, упорно, как и подобает истинным патриотам.
Жичин собрался с духом и глянул на Комлева. Всю энергию вложил в этот взгляд, всю иронию: «Что теперь скажешь, пророк-прорицатель?»
Поначалу Комлев сделал вид, что не понимает его взгляда, а когда стало ясно, что номеру не пройти, недоуменно пожал плечами: «При чем тут кто? Разговор шел о хорошем летчике».
Все вроде бы так, все правильно, но и тот и другой видели эту самую мину при той самой игре. Видели, и все же Комлев от игры пока не отказался: «А летчик он что надо. Первоклассный летчик. Машину чувствует, она его тоже». А когда второй пилот скрылся в кабине и захлопнул за собой дверь, Комлев развел руками: что ж, мол, теперь сделаешь. Минутой позже он наклонился к Жичину и шепнул на ухо:
— Ума не приложу, почему он до сих пор лейтенант. При такой хватке майором можно бы стать, а уж капитаном без слов. — Он откинулся назад, помолчал, подумал. Что-то внизу, за бортом привлекло его внимание, и он приник к иллюминатору.
— Что-нибудь узрел? — спросил Жичин.
— Птица какая-то состязается с нами, погляди!
Жичин глянул, но ничего уже не увидел, птица, вероятно, отстала или свернула в сторону. Комлев довольно долго шарил глазами в иллюминаторе, сдался наконец и он.
— А может быть, оттого он до сих пор и лейтенант, что сам по себе, не хочет дудеть в чужую дуду?
Прощаясь на аэродроме с польскими летчиками, Комлев произнес благодарственную речь. Начал он ее по-английски, потом махнул рукой и заговорил по-русски. Услыхав русскую речь, летчик-лейтенант заулыбался. Будучи младшим по чину, он не мог себе позволить ничего больше и стоял строго, вытянув руки по швам. Комлев подошел ближе и обнял его. Этот русский жест растрогал лейтенанта.
Теперь Комлев и Жичин должны были совершить еще один выбор: в Версаль ехать сначала, в штаб генерала Эйзенхауэра, куда они командированы, либо в Париж, в советское посольство. Это был не праздный выбор, и они остановились на Париже, взвесив предварительно все за и против.
Советский посол в Париже одобрил их выбор. Одобрил, но не без хитринки спросил о соображениях, которые они принимали во внимание. Комлев ответил, что в неведомых местах сам бог велел первым делом посоветоваться с родными и знающими людьми. И не столько, может быть, посоветоваться, сколько обрести добрые указания.
В глазах посла зажглись веселые искорки, он погасил их и высказал надежду, что из доблестных офицеров выйдут дельные дипломаты. Они пили ароматный чай и не притрагивались к печенью, негусто уложенному в изящной хрустальной вазе. Оценив деликатность гостей, посол едва заметно улыбнулся.
— Угощайтесь, угощайтесь, печенье у нас есть, — сказал он, — Париж голодает, туфли у парижанок на деревянных подошвах — слыханное ли дело? — но никто не унывает, всех опьянила свобода.
— Хорошее опьянение, — заметил советник посольства, принимавший участие в разговоре.
— Хорошее, — согласился посол, страдальчески морщась оттого, что советник, размешивая чай, слишком звонко постукивал ложкой о стакан. Они были на редкость разными, посол и советник. Потомственный интеллигент, университетский профессор, посол олицетворял собой мысль. Высокий, взъерошенный, он и внешне походил больше на ученого, чем на дипломата. Даже хорошо сшитый и тщательно отутюженный черный пиджак с кончиком белоснежного платка в нагрудном кармашке и черные же в мелкую полоску брюки — неизменный в то время международный костюм дипломатов — сидели на нем мешковато.
Зато советник блестел, будто только вышел от портного и от парикмахера одновременно. Коренастый, розовощекий, он являл собой пример устойчивого здоровья, собранности и постоянной готовности к любому делу. В деле же был четок и напорист. Их не зря соединили вместе, тандем вышел на славу, хотя послу претили плебейские выверты советника.
— Хорошее, — повторил посол, — да не надолго ли затянулось? Французам надо сейчас быть трезвыми. Как, разумеется, и нам. С Черчиллем каждый миг надо держать ухо востро.
Наши пленные повсюду. Придется иметь дело и с англичанами, и с французами, и с американцами. Важно, чтоб с французами контакт был установлен непосредственный, мы окажем всяческую помощь. В Версале же услуги могут предложить союзники, и тогда связь с французскими властями будет только через них. Стало быть, услуги лучше всего деликатно отвести. Это вам и дружеский совет, и доброе указание.
— Ясно, — ответил Комлев. — Все ясно. — Он чуть привстал, полагая, что разговор окончен, но посол поднял руку, удерживая его.
