— Мало ли как. В глаза глянуть, на походку посмотреть. Настоящего летчика по рукам можно определить, по речи, по еде.
— А шофера настоящего можно определить с первого взгляда? — спросил молчавший до сих пор водитель.
— Я думаю, хороший шофер без труда определит.
— Точно, товарищ подполковник, — согласился водитель. — Про то, какой я шофер, самому говорить неловко, а другого определю за версту.
— Вот-вот. Капитан Жичин, если поднатужится, тоже своего брата моряка угадает за версту. Прищурится на развалистый шаг и — готово дело.
— Я капитан-лейтенант, а не капитан, — поправил его Жичин. — Как говорят в Одессе, две большие разницы.
— Винюсь, винюсь, упустил из виду. Совсем вылетело из головы, что сухопутный фельдмаршал равен флотскому мичману.
— То-то. — Жичин улыбнулся.
Подполковник Комлев (новое звание, присвоенное совсем недавно, было непривычно ему) кое-что еще упустил из виду. На аэродроме невдалеке от Лондона и впрямь стояли наготове, будто их только и дожидались, десятка полтора видавших виды военных самолетов. Стояли четко в линию, как на параде. Возле крылатых машин шли последние приготовления, многие летчики были уже в кабинах.
— Выбирайте любую, — весело сказал Комлеву низкорослый толстяк капитан. Встретив их у входа, он отрекомендовался оперативным дежурным.
— Спасибо! — воскликнул обрадованный Комлев. — С вашего позволения, мы будем выбирать не машину, а летчика.
Капитан молча улыбнулся и закивал, одобряя сказанное. Вместе с Комлевым и Жичиным он охотно зашагал вдоль белой черты, перед которой застыли боевые машины. Шли медленно, подлаживаясь под Комлева, а Комлев пристально вглядывался в лица ничего не подозревавших летчиков и тотчас же, не отрывая глаз, тихо ронял свои суждения:
— Лицо хорошее, взгляд решительный, а руки девичьи. Заклинит что-либо — сил не хватит… Добродушен, медлителен, может прозевать любую опасность… А этот мельтешит, суетлив не в меру. В критическую минуту в простых приборах запутается…
Это были русские суждения, и произносились они по-русски; Жичин вполголоса переводил их капитану. Тот удивленно вскидывал брови и всякий раз подтверждал точность комлевских оценок.
Посреди шеренги Комлев остановился и долго не мог отвести глаз от неказистого на вид лейтенанта лет двадцати пяти, придирчиво остукивавшего пропеллер. Чем он привлек внимание Комлева, ни Жичин, ни британский капитан не знали, сам же Комлев ни словом о нем не обмолвился. Поглядел, призадумался и пошел дальше вдоль шеренги машин, высказывая суждения о летчиках.
— Отчего-то растерян, нет уверенности в движениях… Слишком весел и беззаботен… А тот хмурится, что-то вспоминает, с невестой, поди, поссорился… Не хотел бы иметь его противником в воздухе… — Это о летчике, машина которого стояла последней в шеренге.
Обратное шествие было коротким и скорым. Комлев молча проследовал к середине шеренги и молча же кивнул на машину неказистого лейтенанта.
— Если нет возражений, мы полетим на этой, — сказал Комлев.
— Никаких возражений, пожалуйста, — подтвердил толстяк капитан и задержал на Комлеве недоуменный взгляд. Недоумение еще не покинуло его, когда он отдавал лейтенанту распоряжение взять на борт до Парижа двух союзных офицеров. Смысл этого взгляда стал ясен Комлеву и Жичину позднее, во время полета.
С высоты, даже не очень большой, Англия виделась игрушечной. Не земля живая, а карта-макет с голубыми лентами-речками, зеленью парков и лесов, беспорядочным скоплением кубиков-домов в населенных пунктах.
Впереди по курсу блеснул Ла-Манш, и Британские острова сами собой отодвинулись на третий план. Жичин прильнул к иллюминатору, чтоб глянуть сверху на большую воду, и услышал вдруг славянскую речь. Не русскую, а близкую к ней, наполовину понятную. По обилию шипящих звуков он догадался, что речь польская. Мгновенно повернул голову и увидел: разговаривали хозяева самолета. Дверь в пилотскую кабину была открыта, неказистый на вид лейтенант, облюбованный Комлевым, спокойно держал штурвал и не отводил глаз от курса, а его напарник, коротко стриженный светловолосый малый, копошился возле синего вентиля по левому борту и время от времени докладывал о своем обследовании, пересыпая деловые вести шутками-прибаутками. Лейтенант молчал, изредка ухмылялся.
Ну конечно же, это были поляки! Британские покровители доверяли им, видимо, лишь транспортные да вспомогательные самолеты. Так, по крайней мере, понял Жичин шутки второго летчика.
Жичину доводилось видеть разных поляков. Эмигрантское правительство Польши арендовало главный свой дом на Кенсингтон-пэлэс-гарденс, на той же улице, где стоял особняк советского посольства. Фасады домов смотрели друг на друга, их разделяла лишь узкая зеленая улочка. Жить бы в мире и дружбе, но не тут-то было. Ярые антисоветчики, эти эмигранты вели себя вызывающе, открыто демонстрируя враждебность. Жичин не однажды видел это собственными глазами и не однажды смеялся над их обывательской спесью.
