В Орде встретили великого князя так хорошо, как встречают сыновей после долгого путешествия. Поили, кормили, разговоры вели ласковые, и когда князь объявил о том, что он хочет стать наследственным князем Нижнего Новгорода, где только что был утвержден на княжение Борис Городец, а также Городца, Мещеры, Торцу, Мурома, то Тохтамыш исполнил все желания доброго гостя.
Этот момент, эта щедрость Тохтамыша часто упускается из вида теми, кто считает ненужной и неоправданной затею с Куликовской битвой. Но хан Орды, тот самый, который разорил Москву в 1382 году, теперь, по прошествии десяти лет, исполнял любое желание Московского князя только потому, что там, у Боровицкого холма, он почувствовал силу и гордость сильных людей. Собираясь в поход на Тамерлана, Тохтамыш задабривал человека, который мог нанести по Орде «удар в спину». Василий Дмитриевич, считая выполненной свою задачу, уехал домой. Драться он не любил. Тем более бить в спину.
26 октября 1392 года великого князя встречала Москва.
Борис Городецкий свой город отдавать не захотел. Василию Дмитриевичу в этом деле помог боярин Румянец, предавший своего князя.
На следующий год великий князь проявил несвойственную ему решимость и жестокость, может быть, и не оправданную даже сверхидеей возвышения Москвы и создания централизованного русского государства. В тот год митрополит Киприан ездил в Новгород. Сначала все шло хорошо. Киприан читал проповеди, пировал у архиепископа. Тронутые заботой митрополита, новгородцы даже подарили ему несколько дворов. А он, как тот рыбак, запросил большего: хочу, мол, чтобы горожане обращались ко мне в делах судных. А вот этого новгородцам говорить не стоило! Они свободу ни за что не хотели отдавать.
Митрополит обиделся, уехал в Москву, пожаловался князю. Василий Дмитриевич пригрозил новгородцам, те приняли вызов. Началась война, в чем-то похожая на все войны Москвы с Новгородом, одним только отличалась: после того, как взбунтовался Торжок, жители которого убили поставленного Москвой наместника Максима, Василий Дмитриевич по совету бояр отдал приказ взять мятежный город, выловить зачинщиков бунта и доставить их в Москву на казнь.
Виновных в убийстве одного Максима оказалось семьдесят человек. Их привели на городскую площадь, где волнующе рокотал голос толпы. Любопытных собралось много. Палачи действовали неспеша. Они отрубили несчастным руки, потом ноги, а глашатаи кричали изумленной, застывшей в страхе толпе: «Так гибнут враги государя Московского!». То было первое подобное действо в Москве, но не первое и последнее – в мире. Волны необузданной злобы накатывались периодически на земной шар, подавляли в людях все человеческое, и они равняли детей врагов топорами и секирами по тележную ось, как то сделали однажды воины Чингисхана, они укладывали в пирамиды десятки тысяч человеческих черепов или возводили из этого же материала, полюбившегося Тамерлану, иные сооружения… Они были беспощадны в своих драках, как дети. И эта беспощадность, эта жажда крови часто помогала людям решать поставленные перед ними историей задачи.
Казнь в Москве подействовала на новгородцев. Они, не имея мощных союзников для борьбы с великим князем, признали свое поражение и «прислали знатнейших людей в Москву умилостливить государя смиренными извинениями и вручить Киприану судную грамоту»[68].
