Дьяк Михайлов призвал бояр, зачитал им завещание, сказал, что нужно присягой утвердить завещание. И тут разразился спор. Некоторые из бояр присягать грудному Дмитрию не хотели. Среди них оказался и Владимир Андреевич. Он вел себя вызывающе, гордо. Князю Воротынскому брат царя крикнул: «Как ты смеешь ругаться со мной?!». Воротынский смело ответил: «Я могу и подраться с тобой, как верный слуга моих и твоих государей Ивана IV и Дмитрия!». Спор разгорался. Совсем ослабевший Иван неимоверным усилием воли призвал бояр к себе, спросил тихим голосом: «Кого же вы хотите избрать в цари? Дмитрий – вы в этом клялись мне – для вас есть законный царь… Вы будете отвечать перед Богом». «Царь, – сказал Федор Адашев, – мы не хотим служить Захарьиным. Мы знаем, что такое боярское правление. Но мы не против Дмитрия». Бояре покинули его в тяжком раздумии. Никто из них не догадывался о том, что болезнь может уйти.
На следующий день бояр вновь призвали к Ивану IV. Ему стало еще хуже (то ли артистом он был гениальным, то ли болезнь написала чудо-сценарий). С трудом одолевая слабость, царь сказал, обращаясь к Воротынскому и Мстиславскому, уже присягнувшим ему и его сыну: «Не дайте боярам извести Дмитрия, бегите с ним в чужую землю». А затем голосом слегка окрепшим обратился к Захарьиным: «А вы-то почему не присягнули? Думаете, вас бояре пожалеют? Они вас первыми погубят». В тихом голосе царя было столько правды, столько жизни, что все, стоявшие у одра (да нет, не смертельного!) тут же дали клятву и присягнули в верности Дмитрию.
Они покинули покои царя в тяжких предчувствиях. Опять боярское правление на многие годы! Опять хаос во дворце, томительная постоянная неизвестность. Что может быть страшнее?
Страшнее может быть только злой романтик на троне. Да, встречаются и такие. Романтизм бывает этаким цветущим, жизнерадостным. Но бывает романтизм бурным, грозным, как майская гроза. И романтизм бывает жестоким, убийственно-беспощадным. А если к тому же он еще и избалован, то бед от него жди через край! Романтик Иван IV Грозный был как раз из этих последних: ущемленный в детстве и отрочестве, избалованный юностью, недополучивший материнского тепла и материнской ласки, издерганный боярами, разуверившийся даже в возможной чистоте человеческих помыслов и не сбросивший с себя романтический дух (который с годами у многих ему подобных превращается из легкой муслиновой фаты в грязный саван). Может быть, именно неутоленность, чисто романтическая, и спасла его в те дни. Он выздоровел.
