Морозов еще рано утром хотел сбежать из Москвы. Москва его не выпустила. Ямщики, народ негрубый, где-то даже степенный, – но ведь оттуда же родом, из толпы, узнали боярина, и едва ноги от них унес совсем недавно всесильный правитель.
«Морозова! Траханиотова!»
Царю очень жаль было Морозова, но Траханиотову удалось сбежать из Москвы, из «своей очереди». Алексей Михайлович послал князя Пожарского к народу. Князь обещал людям разыскать беглеца, толпа ему поверила на время. Чудом удалось схватить Траханиотова возле Троице-Сергиевой лавры. Несчастного разбогатевшего родственника Милославских привезли в Кремль, надели ему на шею колоду, повели по городу.
Народ был доволен сим действием.
Особенно понравилась людям отлетевшая голова Траханиотова, после того, как опытный палач снял с плеч нагулявшегося боярина колоду, ударил топором по крепкой, еще совсем не старой шее. Гул одобрения тревожной дрожью пролетел над толпой: «Молодец, хорошо головы рубишь!».
Палач перед толпой не ответчик. Как учили, так и рублю. Но в тот день ему явно хотелось понравиться толпе: это видно было по жестам гордого обладателя тяжелого, для казней предназначенного топора.
В Кремле несколько минут тоже радовались казни Траханиотова, надеясь, что хоть его кровь насытит разбушевавшегося вампира. Но вдруг в гуле над лобным местом исчезли одобрительные нотки, и Морозов понял, что пришла его очередь. Вел он себя, надо сказать, спокойно, хоть жить ему еще очень хотелось. В самом деле, много он, человек талантливый и неглупый, не доделал в своей жизни. Властью недонасытился; молодую жену плетью еще не добил до такого состояния, когда слухи о ее изменническом поведении и даже настроении не угаснут совсем; золотишка не добрал, погреба не доукомплектовал. Нет, много дел еще нужно было совершить боярину Морозову. Нельзя ему было умирать.
А кому же тогда умирать, если толпа, насладившись видом отрубленной головы Траханиотова, уже заурчала злобно: «Морозова!». Если не дать ей боярина на расправу, то она совсем с ума сойдет, она в Кремль ворвется, она… Нет-нет, русская толпа в середине XVII века царя-батюшку ни за что бы не тронула. Такой у нее был идеал. Алексей Михайлович догадывался об этом, но все же душа его, робкая, тревожилась.
«Морозова!» – зрел голос толпы у лобного места, и вдруг на счастье царского учителя на Дмитровке вспыхнул пожар, огонь быстро перелетел на другие улицы.
