Еще Евдокия сопротивлялась, не желала постригаться добровольно, надеялась, на то, что угомонится ее муж, набегается по немкам, да в семью вернется, еще любила она жизнь светскую, а уж царь, вернувшись из Воронежа, новое дело задумал: издал указ об учреждении Бурмистерской палаты. «Он дает право самоуправления тяглым общинам посредством выборных Бурмистерских палат. Эти палаты (а за ними и все тяглые люди) изъяты из ведения воевод и подчинены московской Бурмистерской палате, также выборной».
Воеводы после этого указа лишились права «заведовать» торговыми людьми, а значит, и возможности наживаться за счет купцов, особенно приезжих. Теперь за этим следили выборные бурмистры из Среды самих купцов. Местные органы самоуправления могли судить воевод за различного рода притеснения купцов и зависели от московской бурмистерской палаты. Цель этого преобразования была двойная: оно должно было «избавить торговое и промышленное сословие от тех утеснений, какие оно терпело от приказов и воевод» и, кроме того, повысить на местах сборы в казну. Идею этой реформы Петр I заимствовал в европейском муниципальном городском строе.
Не успели люди понять, что же им даст эта реформа, а царь уже снарядил «дипломатический флот» в Турцию. Еще русские не прибыли в Константинополь, а уж в Росийской державе новые важные перемены грянули: Петр I отменил празднование Нового года 1 сентября, перенес этот всенародный праздник на 1 января. Чтобы у москвичей не возникло никаких сомнений по поводу этого нововведения, царь приказал праздновать новый 1700 год аж семь дней.
Погулять-то русские люди, особенно в Новый год, да целых семь дней кряду, да под фейерверки, да под пушечную стрельбу, да с мохнатыми елочками, выставленными по указу царя перед воротами домов, ни в жизнь бы не отказались! Гуляли они и радовались. И невдомек им было: почему же царь Новый год перенес? Какая с того выгода, кроме того, что теперь русский государь всем европам мог гордо сказать: «И мы точно так Новый год справляем».
А выгода была в экономии летнего, страдного времени, которое увеличилось в сторону осени с появлением в стране картофеля, который, правда, на Руси еще не занял подобающего ему места и не получил звание «второго хлеба» в 1700 году.
