Естественно, я не спал всю ночь. Утром я предложил Сурову приготовить вместе со мной завтрак, и пока мы это делали, заговорил с ним о том, что каждый из нас потерял всё, и сейчас мы одинаково неимущие. Я - не высокопоставленный чиновник, а он - не капитан, мы оба в одинаковых условиях и должны начать всё с нуля. Потом я навёл разговор на лисьи шкурки и сказал, что хотя мешки со шкурками у меня, но они не мои, так как это государственное имущество, поэтому у него и у Миронова такие же права на них, как и у меня, и мы можем вместе их использовать для продажи, чтобы выжить. Я спросил его, должны ли мы разделить эти шкурки на троих или на четверых, включая молодого офицера? Он сразу же ответил, что хотел бы разделить их на троих. Какое-то время я пытался его убедить, что офицеру тоже должно что-нибудь достаться, но потом сдался и согласился с ним. После этого разговора его отношение ко мне изменилось. Мы вновь стали с ним общаться как раньше, до “заговора” против меня.
В разговорах с Суровым я понял, что у него путаница в голове и в его действиях, также как и у А. Пепеляева, которого Суров считал выдающимся человеком и героем. Оба они родились и выросли в Сибири.
В это время усилилось партизанское движение против белой армии. Насколько я понимал, инициатива исходила от эсеров, но действия самих партизан, которые не придерживались никаких законов, вдохновляли простых грабителей, и они присоединялись к партизанским отрядам.
Для борьбы с партизанами наше правительство посылало небольшие, хорошо вооружённые отряды. Некоторые из них состояли из поляков, некоторые принадлежали Сибирской армии. В своё время капитан Суров командовал одним из таких отрядов. Эти отряды неудачно назывались карательными.
По рассказам Сурова можно было судить, что его отряд соответствовал этому названию. В некоторых деревнях, где бывали партизаны, Суров требовал брать в заложники мужчин и расстреливать каждого десятого. Сам он считал себя левым эсером и не колебался, когда нужно было казнить крестьян за укрывательство партизан. Позднее я слышал рассказы о польских легионерах, которые поступали так же или даже хуже, так как ещё и грабили крестьян.
Наши надежды на то, что путь после Читы будет более безопасным не оправдались: партизаны захватывали железнодорожные станции на короткое время, затем их вытесняли наши, но в этот короткий промежуток мы были каждый раз в большой опасности.
Мы выехали из Иркутска девятого февраля 1920 г. и добрались до станции Манчжурия на границе с Китаем пятнадцатого марта. Там нас ждали плохие новости: железнодорожники на Восточно-Китайской железной дороге бастовали, и агитаторы от эсеров подталкивали их к захвату дороги. Китайские власти никак на это не реагировали.
Но через пару дней забастовка закончилась, и мы смогли выехать со станции Манчжурия. Наш состав должен был двинуться первым. Некоторые из тех, кого я там встретил, были мои знакомые по Омску, и они очень боялись ехать на первом поезде, считая, что это опасно. Но мы решили остаться в этом поезде: до этого нам удавалось не быть схваченными красными и партизанами, хотя было и много непредвиденных и опасных ситуаций.
Но было и много счастливых случайностей. Так, например, я покинул поезд ставки около Томска из-за разногласий с А. Пепеляевым, и в Ачинске вагон, в котором я должен был ехать, был полностью разрушен в результате взрыва. Или ещё: несколько вагонов поезда, в котором эвакуировалось министерство снабжения и продовольствия, занимали офицеры. После того, как этот состав застрял на несколько дней в пути, офицеры решили перебраться в другой поезд в надежде продвинуться на восток по-быстрее. Когда я уже во французском поезде доехал до Красноярска, то как-то увидел, что несколько этих офицеров идут под конвоем солдат с красными бантами на груди.
Много других счастливых случайностей, которые помогли мне выжить, говорят не о простом совпадении, но о судьбе. После моих приключений в Сибири я стал фаталистом и понял, что многое не зависит от человека: чтобы он ни делал, ни предпринимал, всё случится так, как должно случиться.
У меня была единственная цель - бежать от красных, спасая себя и семью. Это значило двигаться на восток.
На станции Манчжурия я остался с семьёй в том же поезде, так как он двигался в восточном направлении и за пределы России. Ситуация на железной дороге была нестабильной, китайские власти не контролировали её. На одной из станций люди с красными бантами на груди потребовали проверки нашего поезда. Благодаря американскому священнику Ко-вару, который запасся китайскими визами ещё на ст. Манчжурия, мы избежали опасности.
По дороге в Харбин мы видели китайские дома, декорированные красным цветом. Мы не знали, что это значит, но, на всякий случай, не покидали вагона.
