Десятки, сотни орудий выстроились в ряд по всей длине коридора смерти, ведь у русских было больше месяца, чтобы захлопнуть крышку Черкасского котла! На такой короткой дистанции каждое орудие било прямой наводкой, порой выбирая мишенью даже отдельного человека. Говорят, будто снаряд не попадает дважды в одно место и, чтобы укрыться, достаточно залечь в старую воронку! Как бы не так! Могу заверить вас, что это полная чушь! Одна воронка перекрывает другую. Они переходят друг в друга, земля буквально вспахана. К счастью, не все снаряды падают одновременно! Мы движемся вперед под этим шквалом огня и металла, последовавшим за метелью, хотя я, определенно, предпочитаю последнюю. На какой-то момент обстрел ослабевает, но затем становится яростным, как никогда. Порой он сильнее всего впереди нас, порой позади, иногда правее, а иногда левее, но всегда математически точен, чтобы, не давая ни секунды передышки, еще плотнее обложить нас. Как можно уцелеть под таким градом огня и железа?
Какое-то время мы движемся по тропинке, по оставленному другими следу. Здесь, метрах в двадцати-тридцати перед нами, на холмике сидит человек с приоткрытым ранцем между ног. Подойдя к нему, я вижу, что это майор вермахта, мужчина лет шестидесяти, хотя на самом деле ему может быть не более пятидесяти. На нем фуражка горнострелковых частей и большой длинный Übermantel, зимний плащ, который надевают поверх шинели. Когда мы проходим мимо, я с удивлением замечаю у него в руке пистолет, однако мы приветствуем его кивком и следуем дальше. Не проходим мы и двадцати шагов, как слышим позади нас выстрел. Я тут же оборачиваюсь и вижу, что майор вроде бы даже не сдвинулся с места, а просто покачнулся с одной стороны на другую. Продолжая идти, я вижу, как он вдруг валится вперед, скатываясь со своего импровизированного сиденья. Сбитый с толку, ничего не подозревая, я разворачиваюсь, и мы спешим назад. Майор лежит на животе, голова склонилась на грудь, одна рука под ним, а другая отброшена в сторону, рядом с ранцем. В ней по-прежнему зажат пистолет. Сомневаться не приходится, он застрелился! Если хорошенько подумать, то его вполне можно понять, но все равно мне это кажется полной нелепостью – пройти через все эти месяцы сражений, недели окружения, преодолеть все трудности, чтобы теперь, в двух шагах от свободы, сдаться! И тем более на пути возрождения. Нелепая смерть. Мне была бы понятнее смерть в бою. И, кроме того, это не очень хороший пример.
Я не знаю, ослабевал ли артиллерийский огонь хоть на минуту, я не слышал, высматривая лишь нашу судьбу впереди. Мы сразу же двинулись в путь. Ни у кого из нас нет причин испытывать потрясение от такого ухода из жизни. Если необходимо умереть, то пусть это будет в бою. Мы на мгновение задумались, затем забыли увиденное, стерли из своей памяти, слишком занятые собственным стремлением выжить!
Мне кажется, что этот день тянется целую вечность. Через что только мне не пришлось пройти с раннего утра и до последней минуты! За какую-то треть дня произошло столько событий, что они наполнили бы множество других однообразных дней целой жизни. А ведь еще нет и 8:00 утра!
Мы продолжаем идти! Только вперед, на запад! Обстрел возобновляется, то с большими интервалами, то усиливаясь, то ослабевая. Впереди и справа, то есть на юго-востоке, где-то в тысяче метров от нас, местность возвышается наподобие естественной преграды. Вроде насыпи, какие встречаются в песчаных карьерах. По-моему, перепад высоты здесь где-то 15–20 метров. Но на самом деле не это привлекает мое внимание, а массивные темные силуэты, отчетливо видимые на самом верху. Их невозможно ни с чем спутать, но чьи это танки, наши или противника? Ведь мы так надеялись встретиться со своими, движущимися навстречу нам. Не думаю, что высшее командование потеряло всяческую надежду спасти нас, раз уж генерал Гилле, командир дивизии «Викинг», принял на себя командование всей окруженной группировкой. Мои сомнения длились недолго. Башни танков мгновенно поворачиваются и тут же выплевывают в нашу сторону смерть. Они обстреливают движущиеся по коридору прорыва группы. Придерживаясь направления нашего марша, но чуть правее, мы продолжаем движение[81].
