Чувствую себя неплохо, хоть нога и причиняет мне сильную боль. Я мог бы попытаться усесться на лошади поудобнее, но на каждой выбоине, при каждом шаге вес лошади словно тянет ее вниз. Я отчетливо чувствую перелом посредине бедренной кости, там, где нога болтается в такт поступи лошади, но не издаю ни звука. С момента ранения мне кажется, что нас не обстреливают, или мне это только кажется? Не могу сказать наверняка. Я вдруг подумал об этом, потому что услышал возобновившийся обстрел, по крайней мере грохот взрывов где-то ближе. Верхом я чувствую себя более уязвимым, чем пешим, но что тут поделать? В седле я представляю собой цель значительно крупнее и привлекательнее для артиллеристов, но у меня нет выбора! Когда снаряд взрывается чуть ближе, менее чем в 100–200 метрах от нас, лошадь шарахается, что каждый раз отдается болью в ноге. Тогда мы передвигаемся зигзагами, петляем, постоянно меняя направление, дабы немного усложнить жизнь русским артиллеристам, которые, возможно, думают, что стреляют по мишеням на полигоне. Вдруг я взлетаю, и жуткая боль пронизывает все мое тело, когда лошадь прыгает и вместе со мной заваливается на правый бок. В момент падения меня насквозь пронзает страшная боль, но лишь моя правая нога остается придавленной седлом и лошадью, которая еще немного бьется в конвульсиях, но, похоже, уже испускает дух. Мой немецкий товарищ соскочил с седла и, осмотрев сначала меня, избавляет от мучений бедное животное. Освобождает меня и оттаскивает в сторону, спрашивая, не получил ли я новых ранений. По-моему, нет, поскольку я не чувствовал ничего, кроме толчка лошади и падения. Не знаю, куда ее ранило. Должно быть, она лежит на ране, но, судя по морю крови, хлещущей из нее и окрашивающей снег вокруг, ранение тяжелое. «Pech – не везет, – говорит мой товарищ, – но, к счастью, у тебя нет новых повреждений. Ты выкарабкаешься. Подожди немного, пока я не поймаю другую лошадь». И уходит. А я боюсь, что больше его не увижу! Вернется ли он? Не случится ли с ним что-нибудь? Однако не проходит и пятнадцати минут, как он возвращается. И приводит бурую с белым лошадь, значительно крупнее первой, явно из породы тяжеловозов. Снимает с мертвой лошади седло, кладет его на новую и затягивает подпругу, что не так просто, поскольку седло ей не по размеру. Когда он снимает седло, я вижу, что брюхо мертвой лошади полностью разворочено! Это могла быть только бронебойная пуля из противотанкового ружья, потому что пулеметные таких огромных дыр не оставляют. В очередной раз я увернулся от пули.
Немного погодя мы возобновляем движение на запад (юго-. –
С неба на нас сыплется легкий снег, и снова поднимается холодный ветер, но я рад этому снегу, потому что он создает защитную завесу от огня прямой наводкой. Пока снег идет, хоть и не слишком обильно, в нас могут попасть только случайно, и меня это вполне устраивает! Ближе к полудню попадаем в заболоченную местность, лошади отказываются туда идти, и нам приходится в очередной раз ехать в объезд, севернее. Проехав 10–15 минут, мой товарищ, едущий впереди, останавливается и прислушивается. Моя лошадь останавливается позади, и я тоже вслушиваюсь. Мгновение спустя я слышу крики со стороны болота, но очень далекие, словно приглушенные падающим снегом. Нам не видно дальше 100 метров, может быть, даже меньше. Как бы пристально мы ни вглядывались, не можем ничего разобрать. Возможно, кто-то пытается выбраться из этой грязи, этой мерзкой жижи, но мой товарищ говорит, что мы не можем ничем ему помочь. Я вижу, что он чувствует себя таким же виноватым, как и я, но он прав. Что тут поделаешь? Он один, а я ранен и на его попечении! По моей спине пробегают мурашки, хотя, быть может, это всего лишь игра моего воображения, потому что мне показалось, будто я услышал крик «Бур-гунд-цы!». С тяжелым сердцем, с глубоким сожалением в душе мы уезжаем! Даже почти 50 лет спустя я продолжаю думать об этом! Я никогда не забывал и не пытался забыть этого. Угрызения совести не оставляют меня, несмотря на то что я убежден, что мы не могли, действительно не могли ничего поделать, что я был не в том состоянии, чтобы попытаться что-то сделать, так же как и мой товарищ.
