Наверняка побег обнаружат только тогда, когда они прибудут к месту назначения, потому что остальные пленные из осторожности ничего им не скажут, и мне кажется, что, по своей обычной небрежности, наши бывшие конвоиры и не подумают пересчитывать своих пленников, когда вернутся к грузовикам. У нас теперь еще один долг, долг благодарности этим трем медсестрам. И одному Богу известно, как много солдат обязаны им своей благодарностью за их мужество и преданность, проявлявшиеся при любых обстоятельствах. Мы не держим зла на тех несговорчивых пленных. Ясно, что они боялись репрессий в случае, если бы их заподозрили как соучастников нашего побега. Но за последние три года я хорошо изучил людей подобного типа. И думаю, могу утверждать, что сойти с наезженной колеи им прежде всего не дает привычка к дисциплинированности. Им трудно представить, что военнопленный может перестать быть таковым без того, чтобы его официально освободили, с соответствующим образом оформленным удостоверением в кармане! Не думаю, что ошибаюсь в своих выводах, хотя все люди разные, это уж точно.
Этим же вечером мы останавливаемся в пригородах Целле и, если не ошибаюсь, в доме бывшего функционера «штурмовых отрядов». Здесь нас радушно принимают, и 7 мая мы уходим, двигаясь теперь только в южном направлении. Я хочу пройти через Закк, откуда был отправлен на передовую у Одера около двух месяцев назад. Я знаю, что там нас очень хорошо примут. Чтобы добраться туда, мы обходим Ганновер в направлении Хильдесхайма, где я провел несколько счастливых недель. Я храню светлые воспоминания об этом очаровательном средневековом городе, наполненные любовью к его архитектурным сокровищам, старым, наполовину деревянным домам, где шпиль на крыше одного из них, того, что выходит прямо на центральную площадь, наклонился за столетия к другому дому, который смотрит на него с противоположной стороны улицы, как если бы они были давними друзьями.
Еще я помню спокойствие маленького провинциального городка, даже в самый разгар войны, и то гостеприимство, которое окружало нас. Сейчас тут все лежит в руинах! Не тронута только одна улица – кажется, я уже упоминал, Кесслерштрассе. Остается лишь удивляться, по какому капризу судьбы она уцелела, когда я вижу, что все остальное, абсолютно весь город, за исключением нескольких домов и фрагментов стен, сровняли с землей! Рядом с железнодорожной станцией на крышу разрушенного дома заброшен перевернутый вагон! В Хильдесхайме не было ничего, кроме госпиталей и беженцев, никаких войск, и бомбардировка произошла в последние недели войны, когда Германия сосредоточила все усилия на Восточном фронте, против Советов. Это нельзя объяснить ничем, кроме как голой логикой террора – вселить ужас в мирное население, как выразился Черчилль, и уничтожить эти художественные ценности. Которые, однако, являлись культурным наследием всей Европы!
Из Хильдесхайма мы направляемся к Альфельду. Закк, где я совсем недавно квартировал, в 5–6 километрах северо-восточнее последнего. В конце дня, после примерно 150 километров пути, если считать и объезды, мы попадаем в Закк. Странные ощущения возникают при возвращении в эту деревеньку, чистую и спокойную, сейчас еще более спокойную, чем когда мы находились здесь. Словно после нашего ухода часть населения покинула ее. На улице почти никого, если не считать пары силуэтов, которые быстро исчезают из вида. Не видно ни одного играющего ребенка.
Огромный дуб перед пивоварней сейчас выглядит еще более впечатляюще, и вроде бы ничего не изменилось, кроме гнетущей атмосферы. Тогда, два-три месяца назад, еще в разгар войны, когда я пытался вернуться на фронт, деревня жила полной жизнью, все казалось мне вполне естественным и атмосфера была спокойной, несмотря на угрожающее положение на всех фронтах. Сейчас она тяжелая. Как все субъективно! Совершенно очевидно, что в нашем положении, положении людей, на которых охотятся, неизбежно возникают подобные ощущения. Хотя наша надежда выиграть войну приказала долго жить 7 мая. Мы разочарованы, но не впали в отчаяние.
Вот дверь дома, где я жил пару месяцев назад, и через тридцать секунд я стучу в нее. Дверь открывается, и я вижу лицо моей хозяйки, меняющее выражение с крайнего изумления на огромную радость! И мы тоже рады. Квартирантов здесь, похоже, нет, дом пуст. Несмотря на безутешность поражения, радость встречи пересиливает все остальное. Хотя я и знаком со своей хозяйкой, мои товарищи видят ее впервые. Они здесь никогда не были. Немедленно возрождаются близкие отношения, и хозяйка, чья дочь тут же присоединяется к нам, беседует со мной о нашем расставании в марте, когда они ходили на станцию Альфельда пожелать нам доброго пути. Они снова плачут, вспоминая, но радость встречи быстро осушает их слезы. Наша оживленная беседа продолжается до самой ночи.
