От сохи до ядерной дубины полностью

– Могу сказать только одно. Я знаю заявление президента, и я понял его не так, как вы. Речь шла о ликвидации антиамериканской направленности, то есть о снятии полетных заданий с ракет, нацеленных на США. А пресса все перевернула вверх ногами, мол, давайте с городов перенацелим на военные объекты. Это глупость, потому что стрелять по городам или военным объектам – одно и то же, радиоактивное заражение будет везде. А вот исключить вообще возможность стрельбы – совсем иное дело! Я считаю, что это был политический шаг, шаг доброй воли. Надо было показать, что мы не являемся противниками. И, честно говоря, можно было ожидать ответной реакции, но, к сожалению, ее не последовало – американские ракеты по-прежнему нацелены на нас.

– В нашем разговоре вы невзначай упомянули, что «надо заниматься безопасностью оружия, особенно у нас». Что конкретно вы имели в виду?

– Я не само оружие имел в виду, а ситуацию, складывающуюся в России и республиках. Падение дисциплины, возможность аварий при транспортировке и так далее. Даже терроризм может быть.

– Из-за развала в стране есть опасность «небрежного» отношения к оружию?

– Нет, так нельзя говорить. Напротив, сегодня меры по предотвращению таких аварий ужесточаются. Большую и основную работу проводят военные, а мы поддерживаем их техническими средствами.

– В ноябре 1992 года вам исполнилось 65 лет, сколько лет вы здесь работаете?

– Сорок два.

– Вы пришли сюда рядовым инженером?

– Лаборантом.

– А теперь?

– Первый заместитель научного руководителя.

– Я знаю, что в Арзамасе-16 за званиями и наградами не гонятся – их дают. Какие у вас?

– Академик. Доктор наук. Звание профессора так и не оформлял – некогда, да и значения этому не придаю. Лауреат Ленинской и Государственных премий. Герой Социалистического труда… Ну и так далее. Зачем об этом спрашивать?

– Чтобы задать следующий вопрос: какая награда для вас самая дорогая?

– Когда получается то, что задумываешь. Я имею в виду не награду, а реализацию научной идеи.

– А когда вы впервые это ощутили?

– По-настоящему впервые в 1958 году… Нет, простите, раньше… в 55-м!.. Тогда у нас был самый настоящий технологический прорыв – одну идею осуществили, к которой я имел самое непосредственное отношение.

– Иногда ядерщиков называют «слепыми ястребами». Обидно такое читать и слышать?

– Не столько обидно за себя – мы переживали и не такое. А вот за спекуляцию вокруг оружия, за атмосферу в стране и в науке – горько. Все ищут причину, почему стали жить хуже – кто виноват? И тут же ответ: военно-промышленный комплекс. Он, мол, все сожрал… И отсюда идет злость, недоброжелательность, даже подлость. Но ведь это не так! Идет подмена понятий – «следствие» меняют местами с «причиной». Вновь политические игры.

– Как вы считаете, создание ядерного оружия позволило прорваться в новые области естествознания?

– Безусловно. Нам приходится иметь дело с физическими явлениями, которые невозможно воспроизвести в лабораторных условиях. Десятки, сотни миллионов градусов, давления – миллиарды атмосфер, плотности – сотни тысяч грамм в кубическом сантиметре, времена – стомиллионные доли секунды… Тут появились совершенно новые области физики.

– Что такое «стомиллионные доли секунды»? Как это понять, осмыслить?

– Мне приходится это делать, так как произвожу расчеты и надо понимать, что происходит… Но ощутить это, конечно, невозможно.

– Когда вы считаете, у вас не возникает ощущения, что живете в другом мире?

– Пожалуй, нет. Психология не меняется.

– Хотя, наверное, мы не понимаем, но по сути и сами живем в таком мире – все-таки солнце светит, а там – внутри, конечно, – приблизительно такие же температуры…

– Не совсем… Сейчас подсчитаю… Нет, в центре солнца всего миллионы градусов. Не десятки, не сотни…

– Значит, солнце сравнительно простое устройство по сравнению с атомной бомбой?