– Нет, это не так! Солнце – пока совершенно непознанный объект. Оно – слишком сложная система… Все просто, когда понятно, как устроено… Вы поговорите с физиками, которые занимаются элементарными частицами, вакуумом и так далее. Там абстракция настолько велика, что и представить трудно! По сравнению с их построениями наши миллионы градусов и миллиарды атмосфер – просты, потому что понятны. Мы еще способны создавать модели, а у них и это невозможно – ничего на пальцах не объяснишь…
– А то, что было 500 лет назад, нужно сегодня?
– А сейчас эпоха научно-технической революции!.. Они просто будут смотреть на наши дела другими глазами, понимая неполноту наших знаний… Вообще-то я не люблю сравнивать, мол, Пушкин – выше, Лермонтов – чище… Разные поэты… Так и время, эпохи. Разные исторические условия, люди, задачи, интересы… Каждому времени – свое…
– Мне тяжело было в самом начале. В университете учили школярски, а здесь знания надо было применять на практике. Да и сейчас приезжают молодые люди, и выясняется: их надо сразу же переучивать… В разное время было и тяжело и хорошо, легко и трудно, – всегда по-разному… Жизнь есть жизнь, из нее трудно что-либо выделить… Сейчас, конечно, трудностей больше. И иногда не знаешь, как их преодолеть. Приходится искать. Иногда находишь, ошибаешься, вновь ищешь – рецептов-то нет.
– Не только Андрея Дмитриевича. Но и Зельдовича, Франк-Каменецкого, Харитона – у многих приходилось учиться.
– На самой ранней стадии, когда я только приехал сюда, – Франк-Каменецкий. Это исключительно образованный человек, интеллигент. Очень добрый. Прекрасный физик. Он мне очень помог… У нас тогда было тесно, маленькие комнаты, и он посадил меня напротив. И просто начал незаметно учить, как надо работать. Одновременно приносил книги, не имеющие к нашему делу прямого отношения, мог в разгар рабочего дня читать стихи Гумилева… По-отечески относился к нам, я от него многое почерпнул в научном и житейском смысле.
– Прослушивали или нет – не знаю. На нас это не отражалось. Более того, политические вопросы у нас обсуждались гораздо откровенней, чем на «Большой земле». Мы работали над проблемой государственного значения, а потому отношение к нам было иное, чем к остальным. Свобода мышления в физике неизбежно связана со свободным мышлением во всем, в том числе и в политике. Мы не боялись, не думали «с оглядкой».
– Наверное, и потому. А кроме всего прочего, здесь было очень много интеллигентных людей – ученых с мировыми именами, а потому обстановка была и дружеская, и творческая. Она заставляла быть инициативным, изобретательным – каждый стремился дать свежую идею. В первую очередь человека ценили за идеи, за их разработку.
– Мы не думали об этом. У меня есть сотрудники, которые сделали очень многое, а они даже не кандидаты наук, не доктора, а их можно сразу в академики выбирать. Они просто живут работой. Я считаю, что Арзамас-16, наш Институт, не уступает, к примеру, Сибирскому отделению Академии наук. По количеству квалифицированных кадров, по разнообразию тем.
– Приходится думать о работе для сотрудников из-за сокращения основной тематики и добывать деньги. Нужны договоры, а значит, приходится искать их.
– Многое будет зависеть от того, как начнут развиваться события. Я лично думаю, что вряд ли наши люди уедут, хотя исключить этого не могу. Ведь многие из тех, кто работал в Арзамасе-16, сейчас оказались «за границей» – я имею в виду Украины, Казахстан, Белоруссию… Но не это главное.
