– Ему невозможно навредить. Головушка Лукича крепка и свободна от страстей. Он никогда на запредельное не зарится и своих шансов никогда же не упускает. Тебя я предъявлю ему как человека, которого интересует прошлое – события сталинской поры. Потолкуйте о них. А как дальше сложатся ваши отношения – мудрый Лукич сам решит. Есть вопросы к командующей парадом?
– Нет.
– Замечательно.
Два шлагбаума на двух поворотах в заповедном лесу поднялись перед машиной Веры – пропуск на её лобовом стекле у охранников водоёмов подозрений не вызвал. На еловой аллее Вера свернула к воротам в высоком заборе. Посигналила в клаксон на руле. С вышки за забором спустился военный с автоматом Калашникова, остановился в калитке, взглянул на номера Вериного лимузина и открыл ворота.
За ними дорожка раздваивалась. Одна полоса асфальта шла к обнесенному забором участку леса влево, другая – к такому же участку вправо. Вера колеса лимузина направила направо. Мы подъехали к воротам, которые сами собой отворились и потом затворились. Открылся вид на двухэтажный деревянный дом с высоким крыльцом.
– Всё, прибыли мы к Лукичу любимому, – Вера крутанула ключ в замке зажигания лимузина.
Я думал: встретит нас сейчас скрюченно-сгорбленный, весь в сединах-морщинах немощный столетний почти дед. Но из дверей дома по широким ступенькам крыльца нам навстречу шагал вниз босыми ногами стройный, русоволосый, чисто выбритый сильный сударь – в легкой чёрной рубашке с пояском и в чёрных же брюках.
Вера выскочила из машины, бегом кинулась к нему и повисла у него на шее, задрав ноги. Они троекратно расцеловались в щеки. Я выбрался из лимузина наружу. Вера прильнула к груди Тихона Лукича. Он погладил её по спине:
– Подлая, ты, Верочка, редко старика радуешь. Когда счастье мне привалило видать тебя последний раз?
– Лукич любимый, – подняла голову Вера. – Но ты ж втравил меня в коммерцию. Я кручусь-верчусь, и сил приехать подышать с тобой соснами не остается.
Обняв Тихона Лукича за плечи, Вера уставилась на меня:
– Позволь, Лукич, представить давнего моего друга – журналиста Николая Анисина.
Он, тихо-нежно отстранив Веру, ступил ко мне и протянул крепкую руку:
– Здравствуй, мил друг Никола! Я тебя знаю. Кое-что из того, что ты пишешь – мне запомнилось.
Глаза у Тихона Лукича были синие-синие. Точь-в-точь, как у Веры.
По ступенькам крыльца из дома вышла высокая старуха в белом платке и длинном цветастом платье. Она обняла Веру, поклонилась мне и обратилась к Тихону Лукичу:
– Дядь Тихон, стол сразу накрывать?
Он кивнул:
– Да, Катюша.
И повел нас с Верой к беседке в соснах. Там он, на меня глядючи, молвил:
– Моя племянница Катя, мил друг Никола, родилась от дворян. Но выросла в крестьянской семье и разносолы стряпать не приучена. На обед она нам подаст суп из грибов, вчера собранных, жареных карасиков, на рассвете нынче еще в нашем пруду плескавшихся, и море зелени с открытых солнцу моих теплиц.
На деревянный сосновый стол в беседке племянница Тихона Лукича, которая выглядела гораздо старше, чем он, сначала выставила салаты и бутылку французского вина 1945 года рождения. Наполнила вином фужеры и удалилась. Сидевшая рядом с Тихоном Лукичом Вера боднула его головой в плечо:
– Лукич любимый, Николай, по первому диплому твой коллега – историк. Он, крестьянин из брянской деревни Нижние Авчухи, умудрился даже пробраться в аспирантуру истфака Московского университета. Но потом изменил музе истории – Клио. Перевелся на факультет журналистики МГУ и переквалифицировался в словесного фотографа современности. Но вероломная Клио все-таки его иногда соблазняет. И сейчас ему приспичило изготовить для газеты историческое произведение – беседу с тобой как с призраком из сталинского Кремля.
Я поддакнул Вере. Прищурив синие глаза, Тихон Лукич развел руками:
– Рановато, мил друг Никола, ты ко мне пожаловал. Мной написана книга. В ней – не только тайны эпохи Сталина. В ней – подноготная политики троцкистов Хрущева и Брежнева. В ней – истинные лица оборотней Андропова и Горбачева. Книга моя – на жестком диске компьютера. Публиковать ее я пока не намерен. Сигнальная ракета не выстрелила. И прости, мил друг Никола, разглашать никому неведомое в вашей газете я тоже не буду. Время выступать в прессе для меня еще не наступило.
– Но, – я заговорил, – зачем скрывать от читателя ему, читателю, предназначенное?
– Вопрос разумный – абстрактно разумный, – чуть вздернул брови Тихон Лукич. – Факты из моей книги – бомба. Они должны взорвать горы лжи о Сталине и раскрыть – кто виноват в катастрофе созданной им великой Советской Цивилизации. Но в пропаганде России всё еще господствуют щелкоперы – по заказу или по недомыслию извращающие нашу довоенную и послевоенную историю. Книгу мою, мил друг Никола, щелкоперы сейчас или замолчат, или опошлят-обсмеют. А эти факты должны прогреметь – в главных средствах массовой информации. Прогреметь, как очищающий воздух гром. Потеснят щелкоперов – я опубликую свою книгу и начну давать интервью журналистам. Ты, если захочешь, станешь первым из них.
