К исходу августа 1991-го СССР уже вполне напоминал коммунальную квартиру: главы каждой из 15 комнат-республик желают и могут жить сами по себе. Общий начальник – президент Советского Союза – им без надобности. Горбачев – политический полутруп. Происходило то самое деликатное избавление от него, которое предсказывал четыре месяца назад полковник ГРУ.
Монолог полковника на Цветном бульваре в Москве я не раз прокручивал в памяти в последние августовские дни своего отпуска в Одессе. И однажды – на ее Французском бульваре. Там пахло не политикой, а безмятежным досугом. Гражданочек с гражданами, прибывших в «жемчужину у моря» из республик единого государства, похоже, совсем не беспокоил грядущий его развал. А коренная русскоговорящая Одесса, видимо, даже и не подозревала, что скоро будет принуждена официально употреблять только засоренный латинскими словами язык хуторов и местечек Западной Украины.
Курортная моя путевка была до 10 сентября. На работу я вышел спустя неделю после приземления в Москве – незачем было спешить. Газета «День» не выходила. Под лозунгом «ГКЧП – коммуно-фашистская клика» в Москве разгромили не только парткомы КПСС, но и правление Союза писателей СССР – за якобы сочувствие гэкачепистам. Захватившие власть в СП густопсовые литераторы-демократы – евтушенки с черниченками и оскотские – немедля постановили: отказаться от учредительства «Дня». Поскольку в обращении ГКЧП к стране некоторые строки почти дословно повторяли строки статей из газеты «День», её новое правление СП объявило идейной вдохновительницей «коммуно-фашистской клики». Министерство печати с этим доводом согласилось и регистрацию «Дня» отменило.
Руководство же Союза писателей РСФСР демократического переворота в своей организации не допустило. Силой духа. Секретари и члены правления российского СП забаррикадировались в особняке на Комсомольском проспекте и заявили окружившим его боевикам московской мэрии во главе с префектом Центрального округа Музыкантским: завладеть печатью и документами Союза вы можете только через наши трупы. На штурм особняка и вынос тел известных каждому в стране писателей: Бондарева, Белова, Распутина, Проскурина и других, – власти Москвы не решились, скандал был бы несусветный.
Российский Союз писателей сохранился не только как юридическое лицо, но и как самостоятельный идеологический субъект, и взял на себя учредительство «Дня» вместе с пятью его сотрудниками. Со мной в том числе. Заявление СП РСФСР Министерство печати долго мурыжило-мурыжило, но всё-таки, как полагалось по действующему закону, выдало свидетельство о регистрации газеты. Прежний «День» с прежними авторами снова появился у подписчиков и в продаже в киосках – с лейтмотивом публикаций: победившая в стране демократия – чума.
Той осенью 1991-го я выдал на страницах «Дня» два очерка об арестованных по делу ГКЧП. О секретаре ЦК КПСС Олеге Шенине и секретаре Совета безопасности СССР Олеге Бакланове. Строитель из Сибири Шенин и творец ракет с Украины Бакланов – солдаты Советской империи. Они доблестно ей служили и на высоких постах в Москве пытались ее спасти введением режима особого управления. Их теперь держат в тюрьме с обвинением по уголовной статье за измену Родине. А им, доказывал я в очерках, чрезвычайные меры абсолютно не нужны были лично для себя. И они, политики-созидатели, этими мерами принесли бы благо Родине. Принесли, если бы в ГКЧП не доминировали игравшие на его поражение сообщники Горбачева.
Моя песнь о двух Олегах вызвала неожиданный отклик. В телефонной трубке у меня дома вдруг раздался год в ней не звучавший голос Веры:
– Привет, Николай Михайлович. Ты знаешь – кто тебе звонит?
– Еще бы, память у меня, как мокрая глина в моей деревне Нижние Авчухи: раз ступил, след оставил – и…
– Нет, – прервала меня Вера. – Ты не знаешь, кто тебе звонит. Звонит тебе не твоя почитательница, а читательница. Ваш «День» – единственная газета в моем рационе. Кроме неё – ничего не перевариваю. Славно, что вы не подняли руки вверх перед сволочами, танцующими на костях ГКЧП. Как ты написал о Шенине и Бакланове – мне понравилось. Но есть критические замечания. Хочу их высказать. Приглашаешь в гости?
Встречи мои с Верой не стали, как прежде, постоянными. У меня был сложный роман с Ритой, у неё – с Павлом. Виделись мы в начале девяностых редко, но часто говорили по телефону. У нас возникла взаимная тяга – необъяснимо сильная – а поговорить?! Мы обсуждали всё: от политики до личной жизни.
Наши взгляды на события в стране: на смертный приговор СССР в Беловежской пуще, на реформы Гайдара, на бузу российского парламента против этих реформ, – по большому счету, совпадали. Разумеется, Вера, руководительница по природе, наставляла меня: так и эдак надо писать. Но наставляла не навязчиво, не обременительно.
