К концу дороги в теплушке стояла тишина: молча ели, молча по нужде ходили, молча расползались по своим постелям и ложились спать – устали от неизвестности. Даже прощались друг с другом молча, и молча просили друг у друга прощения – каждый вечер перед сном, чтобы случайно не уйти с грехами или не оставить непрощенными сроднившихся за долгий путь соседей. Как и прежде, никто не знал, что ждёт их на чужбине, единственное, на что надеялись, что у детей их будет будущее. Параска тоже думала только о сыне, сама довольствовалась малым, что доступно было. Вспомнила день, когда посватался Фёдор.
Скатившись по лестнице, Прасковья в сердцах оттолкнула своего старого знакомого, да и после не особо смотрела в его сторону, даже когда узнала, что это он посватался – уж слишком сильно обиделась на родителей. И только со временем внезапно заметила, что правая рука Фёдора на перевязи. Позже он сам рассказал, что ранило его вражеской шрапнелью, что кость, слава Богу, не задело, но предплечье, как капусту, порубило мелкими осколками. «Фельдшер обрадовал, что жив буду, а мясо до свадьбы заживёт, – пошутил молодой человек, а потом и вовсе сморщился, вроде кислое съел. – Правда, добавил, что хромым останусь и не смогу рожать». Смеялись все, даже Ванечка, а Параска, покраснев от смущения, обещала рождение детей взять на себя. Она и родила – дочь-красавицу и четырёх сыновей…
Кто-то неподалёку всхлипнул во сне, что-то забормотал, но тут же снова тихонько засопел. Прасковья вздохнула. «Слава Богу, что Фёдор не дожил до смерти наших детей, – подумала с горечью. – Он бы не выдержал горя такого – три сына, как три дуба, под корень. Единственно, дочь не тронули, даст Бог, увижу её, когда-нибудь увижу». Подумала так, и впервые за несколько последних лет у неё появилась уверенность, что жизнь ещё не закончилась. Вспомнила, как перед самым отправлением состава их навестил бывший голова сельсовета.
– По делам приехал. Спросил про тебя, говорят, здесь ещё, не уехала. Вот зашёл проведать. Семёна взяли. Правда, больше нет его с нами – во время задержания был ранен, крови много потерял. Помер, не приходя в сознание.
В словах Ивана не было сожаления, скорее чувство облегчения и безграничная усталость.
– И Лександры тоже больше нет, не поминай лихом, – продолжил председатель. – В доме её схрон нашли, тайник. Теперь спокойнее будет. Может, домой вернёшься? Сейчас, со мной. С начальством я договорюсь, только скажи, что возвращаешься.
Услышав очередной отказ, голова заторопился, будто спешил куда. Он суетливо достал из кармана завернутый в газету пакет, разгладил его в ладонях.
– Я думал, ты про неё знаешь, прости, не буду больше душу бередить. Это тебе от Стеши, держи. Сказала передать, если ты откажешься возвращаться домой. Ты это, Параска, если что, не теряйся, пиши, чтобы мы хоть адрес твой знали, может, пригодится когда, – повторил он прежде сказанное, а после подарок вручил и руку пожал на прощание.
Иван ушёл, а Прасковья в неведении осталась, в мыслях, что не так с Александрой? Долго сидела, задумавшись, не ложилась спать – перебирала в памяти подробности недавних событий, сопоставляла, пробовала понять, чего не заметила, что пропустила, а после просто решила не ворошить былого. «Прости её, Господи», – с тем и уснула. А утром объявили общий сбор, построили и повели на вокзал. Вспомнила Параска разговор с сельским председателем уже в дороге, в поезде, когда открыла привезенный им пакет. В полотняном мешочке лежала горсть земли, а в записке, нацарапанной детской рукой: «В добрый путь, Параска и Игнат. Ждём ответа, как соловей лета»…
– Мам, долго нам ещё? – тронул её за руку Игнат. – Все бока уже отлежал, надоело ехать.
– Сколько скажут, не мы решаем, – ответила сыну, прижимая его к себе, и тут же услышала:
– Граждане и гражданочки, мы прибываем. Собираемся, одеваемся, держим детей при себе. На всё про всё полчаса. Конечная станция. Хабаровск.
***
Призьба (завалинка) – насыпь вдоль наружных стен избы, иногда крытая досками.
Плахта – старинная украинская женская поясная одежда; надевалась поверх более длинной рубахи, вышитой по низу, в виде запашной юбки.
Жлукто – кадка без дна для замачивания в золе белья.
Оглобля – одна из двух жердей, укреплённых концами на передней оси повозки, соединяющихся с дугой и служащих для запряжки лошади.
Деверь – брат мужа.