Параска стояла в стороне, держала за руку дитя и просто смотрела, как многолюдная толпа одновременно говорит и молчит, смеётся и плачет, обнимается, тормошит друг друга, ощупывает, чтобы убедиться, что все целы и невредимы.
«Мы одеяла дополнительные получали, продовольствие в дорогу, ещё лекарства там всякие, какую-то посуду», – краем уха услышала она сбивчивое пояснение незнакомого ей человека. «А мы уже решили, что больше тебя не увидим», – сквозь слезы простонала молодая женщина, вцепившись в его руку обеими своими. С другой стороны за отца держались их двое малолетних детей.
А ещё через несколько часов поезд с переселенцами отправился в далёкие края. Случилось это 7 декабря. О конечной станции никто не сообщал, как, впрочем, никто и не спрашивал. В третьем вагоне теплушки, ещё в военное время приспособленной для перевозки людей, ехали Прасковья с сыном. После отец шутил: «На Дальний Восток мы ехали целый месяц, а обратно – ровно неделю, видимо, дорога домой намного короче, чем дорога из дому». Но это было потом, через долгие десять с лишним лет, а покамест на тридцать дней и ночей тесный вагон для них станет единственным убежищем и защитой.
Посадка проходила уже спокойнее, но страсти улеглись лишь к ночи, когда измотанные за день взрослые уснули возле таких же уставших детей. «Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое…», – молилась Параска, как в последний раз, будто вручала свою жизнь и жизнь сына в руки Господа Бога.
***
Проснулась она оттого, что поезд стоит. Где-то неподалёку лязгал и скрежетал металл. Видимо, формировали состав. Было слышно, как стучит по колёсам обходчик. Ещё через время раздался басовитый гудок, а чуть погодя – второй. Затем, громыхая вагонами, поезд снялся с насиженного места и, постепенно набирая разгон, покинул станцию.
Спать не хотелось – за месяц безделья и отдохнула, и выспалась. Двадцать восемь суток в пути. И каждую секунду этих двадцати восьми суток она не знала, что может случиться с ними через час, да что там через час, даже через минуту, а ещё не знала, куда их везут и когда они прибудут на конечную станцию. Лежала тихо, думала. Думала о своём и читала молитву, просила. О сыне просила, о людях просила, что рядом с ними находились, о жизни просила, а если уж совсем невмоготу – о быстрой, без мук, кончине. А ещё жалела, что не было возможности мысли свои записывать, чтобы люди узнали о них, даже если её не будет в живых.
Дважды в день поезд останавливался, дверь ненадолго открывалась – оттуда подавали уголь для буржуек, ведра с водой и едой, а из вагона забирали пустую посуду. С недавних пор на полустанках детей стали выпускать на улицу. Названия станций уже давно были чужими – и по названию, и по наречию, но Прасковья воспринимала их безучастно, без всякого интереса, встрепенулась лишь однажды, когда на одном из полустанков услышала слово «Хабаровск». В памяти всплыло, как в ту войну, в Первую, она познакомилась с сибирскими сёстрами милосердия, которые с любовью рассказывали про непроходимую дремучую тайгу, про цветущий на сопках багульник, про могучие кедры… Непривычные для слуха слова навсегда врезались в память, но то, что она видела сейчас, вовсе не походило на их рассказы.
– Это уже Хабаровск? – спросила она часового, разглядывая заснеженное поле с парой обдуваемых сквозными ветрами сиротливо застывших возле железнодорожного полотна приземистых одноэтажных строений.
– До города ещё несколько перегонов, в общей сложности чуть больше суток, а это так, обгонный пункт – встречного ждём. Скоро двинемся снова, – равнодушно ответил тот, зябко кутаясь в длинный теплый тулуп. – В Хабаровск прибываем следующей ночью.
«Темно будет. Очень жаль, что не смогу увидеть город, – с сожалением подумала Прасковья, возвращаясь в вагон. – Ещё больше суток до Хабаровска, а дальше что? Куда дальше? Неужели на край земли, как мечтала в юности?»
Месяц назад, на пересыльном, ей было всё равно, куда их повезут, лишь бы поскорее, лишь бы подальше от дома, и только когда поняла, что к прошлому нет возврата, решила, что время подумать о дальнейшей судьбе. Случилось это, когда услышала, как Игнат, обсуждая что-то с товарищем, заговорил не по-своему. Сердце Прасковьи замерло. Рванула было к сыну, но пожилая соседка по нарам взяла её за руку:
– Сядь! Игнат в школу пойдёт, а там, куда мы едем, нет нашего языка. Пусть привыкает, после легче будет, не мешай ему. Остановись.
Слова старой женщины привели Параску в чувство. Вспоминая об этом случае, бабушка рассказывала, как потом, чтобы не выглядеть белой вороной, она сама старалась перейти на местный язык, а отец, даже когда вернулся обратно на Украину, читал и писал исключительно на русском – другого он не учил.