«Всё не спит, охраняет», – уважительно подумала Параска. Иван о чем-то переговорил с часовым, сдал задержанного дежурному комендатуры, попрощался и поехал обратно в село, а Прасковья с Игнатом снова оказались в знакомой комнате с закрытым на замок огромным ярко-жёлтым шкафом. И снова время для них застыло на месте: ровно неделя на пересылочном пункте, где формировался железнодорожный состав с переселенцами, и ровно месяц – тридцать дней пути в товарном вагоне до нового места жительства.
Слушая бабушкины рассказы в детстве, я даже представить не могла, что это означает, а сейчас, в зрелом возрасте, не представляю, как люди могут выдержать столько подобных испытаний, тем более, практически при полном отсутствии элементарных удобств суровой зимой.
«Нас много было, а если много, значит, тепло. Дети – внутри, а взрослые – по окружности, окрест них, так вместе целую неделю жили, до самого отъезда, – делилась баба Параска своими воспоминаниями. – А ещё нас в старом замке держали, а там стены толстые, кирпичные, да и буржуйки в каждой комнате. Мы не первыми были. Те, что собрали в одном месте столько людей, всё предусмотрели, наперёд рассчитали, так что хватало и тепла, и воды, и еды. Довелось мне и с главным начальником встречаться, с военным комендантом. Сам вызвал. «Ситуация, – говорит, – изменилась, гражданочка. Мирным больше не угрожает опасность. Возвращайтесь в деревню, мамаша, мы всех врагов переловили». Какие враги? Святой он человек, доверчивый. Разве соседей своих можно назвать врагами? Бог им судья – и за детей моих, и за всё остальное. Не захотела я оставаться. Мир не без добрых людей, авось не пропадём», – повторяла бабушка в который раз, и в голосе её слышалась такая затаённая боль, что впору было самой заплакать…
Дни и ночи тянулись до тошноты муторно и тоскливо, казалось, жизнь кругом тоже остановилась – и в замке, и за его пределами. Тревожил не так неустроенный быт – привыкли давно, приспособились, как неясность, сколько ещё нужно сидеть на пересыльном – не было уверенности, что в ближайшее время что-либо переменится, и эти сомнения точили Параске душу. Единственно, спасала забота о сыне и молитва. Про себя она уже давно забыла.
К концу недели напряжение достигло всех разумных пределов. Свободные от уборки снега и работы на кухне собирались кружками, обсуждали висевшие в воздухе слухи о причинах задержки отправления состава, а ещё шёпотом делились информацией о беседах в кабинете следователя, которые промежду собой иначе, как допросами, не называли. «Не к добру это», – с сожалением наблюдала Параска, как томится от безделья запертый в четырёх стенах народ, затем попросила у дежурного охранника газеты.
– Читать умеете, гражданочка? – лукаво прищурившись, спросил пожилой человек. – Или для других нужд надобны?
– Умею, – ответила коротко.
– Тогда держите. Газеты – для ваших соседей, а для вас у меня кое-что получше будет, – вынул военный из тумбочки книжку в затертой до дыр обложке.
– «Целебные травы Алтая», – прочитала вслух Прасковья.
– Похвально! – заулыбался дежурный, потом внимательно посмотрел на неё. – В надёжные руки отдаю, уверен, что не пожалею. Как знать, возможно, доведётся вам и в наших краях побывать.
Время действительно пошло веселее, но к вечеру газеты бесследно исчезли, и снова заскучали, затосковали обитатели пересыльного пункта. А ночью объявили о предстоящей погрузке. Случилось это на седьмой день, когда изнуренные томительным ожиданием без пяти минут переселенцы уже подумывали, что их обратно по домам отправят.
Собирались торопливо – сказалось подспудное напряжение, а ещё каждый помышлял первым сесть в вагон, чтобы занять угол поукромнее да поуютнее, чтобы без сквозняка и поближе к теплу, особенно те, что с детьми – дорогу обещали дальнюю, а зиму не в пример лютую. Правда, не всё получилось, как загадывали, на выходе из пересыльного случилось непредвиденное – поступил приказ мужчинам выдвигаться отдельной колонной, остальных немного задержали.
Параска видела, как разом опустились руки у людей, как в одно мгновение почернели, вытянулись их лица. Ничего не понимая, мужчины кинулись обнимать своих близких прощаясь. «Господи, на всё твоя воля, помоги нам, святый Боже», – она так крепко сжала руку сына, что тот удивлённо посмотрел на матушку, но вырываться не стал, просто притих, словно почувствовал её невысказанную тревогу.
Так и ползли понуро к поезду – разделённые напополам, разобщенные, будто выхолощенные, тяжело вздыхая и еле ноги волоча.
Железнодорожная станция была в десяти минутах ходьбы, но казалось, что шли бесконечно. И вдруг кто-то крикнул: «Наши стоят! Смотрите, наши!» Прасковья пригляделась. И вправду, на перроне стояли мужики, какой-то час или, может, полтора часа назад ушедшие из пересыльного. Всё ещё не понимая, что произошло, колонна разом колыхнулась, теряя равновесие остановилась, а потом, ломая строй, женщины с детьми кинулись к своим родным.