Октавиан не хотел войны, но не хотел также и унижаться перед Фульвией и Антонием или показаться слабым в глазах Италии и потому ускорил войну, чтобы приготовиться к защите. Во второй половине июня он узнал, что Муции не удалось добиться для него поддержки Секста Помпея и что последний, ободренный ростом своих сил и побуждаемый беглецами, готовился опустошить берега Италии.[779] В то же время Октавиан узнал, что Кален умер в Галлии и что командование над его одиннадцатью легионами принял его молодой сын. Находясь в страшном затруднении, он принял тогда безрассудное решение поручить Агриппе защиту Италии от войск Секста, а самому отправиться в Галлию и привлечь к себе легионы Калена,[780] надеясь легко отвлечь их от их нового вождя и с их помощью уравновесить вероятный союз между Секстом и Антонием. Примерно в это время, вскоре после отъезда Октавиана из Рима, Антоний прибыл в Афины, где встретился с Фульвией. Эта встреча, по общему мнению, означала начало войны. Но Антоний не желал этой войны, ибо положение на Востоке становилось критическим. Об империи Клеопатры теперь не могло быть и речи. Лабиен завоевал Киликию и Азию, убил Децидия Саксу, овладел без труда всеми городами, исключая Стратоникеи, Миласы и Алабанды,[781] принудив правителя бежать на острова,[782] так что если бы Антоний даже желал смерти Октавиана, он прежде всего вынужден был заняться этими восточными провинциями, готовыми ускользнуть от него. Действительно, он сделал, кажется, суровый упрек Фульвии за ее безумства[783] и в ожидании возвращения Октавиана из Галлии[784] занялся подготовкой сил, чтобы быть готовым к дальнейшим событиям, не делая вместе с тем ни малейших уступок домогательствам Фульвии и многочисленных врагов своего товарища. Где-то в июле приехала в Афины его старая мать, которую прислал ему Секст с эскортом из знатных лиц, в числе которых были объявленный вне закона Гай Сенций Сатурнин и Луций Скрибоний Либон. Это посольство определенно предложило ему союз с Секстом Помпеем для борьбы с Октавианом. Твердо решив не вызывать войны, но быть готовым, чтобы не быть захваченным врасплох, Антоний отвечал, что он признателен Сексту за его предложение и согласен объединиться с ним, если Октавиан не выполнит принятые на себя при Филиппах обязательства; если же, напротив, Октавиан выполнит их, то он постарается примирить с Секстом своего товарища.[785]
Антоний и Октавиан, таким образом, не доверяли друг другу; ни тот, ни другой не хотели войны, но ни тот, ни другой не хотели и проявить инициативу мира. Подобное положение не могло долго Октавиана продолжаться. Октавиану удалось возмутить в Галлии легионы Калена, и, оставив их под командой Сальвидиена, к концу июля или началу августа он вернулся в Рим, все еще полный страха и неизвестности. Было ли для него действительно выгодным восстание легионов Антония? Не вызовет ли оно войну? Кроме того, будут ли верны ему эти легионы? По возвращении в Рим он мог собрать более подробные сведения о происходивших между Антонием и Секстом переговорах, однако он не знал с достоверностью, был ли уже заключен союз между ними или нет. Чтобы воспрепятствовать во что бы то ни стало союзу, бывшему по меньшей мере возможным, Октавиан отправил Мецената к Луцию Скрибонию Либону, тестю Секста и самому влиятельному из его советников вследствие старой дружбы с его отцом, и просил себе в жены его сестру Скрибонию, которая, по-видимому, была старше Октавиана и уже была женой двух прежних консулов.[786] Скрибоний, очень обрадованный, тотчас написал в Рим, что этот прекрасный брак следует заключить немедленно, и триумвир, со времени измены легионов постоянно ожидавший нападения со стороны Антония, поторопился со свадьбой, которая, вызывая насмешки всего Рима, была справлена, вероятно, в августе. В то же время Октавиан постарался уверить ветеранов, что Антоний вступает в союз с Секстом с единственной целью — возвратить прежним владельцам назначенные им земли;[787] наконец, он постарался примириться с Луцием Антонием, которому дал управление Испанией.[788] Луций принял его, и с этого момента мы не находим о нем никаких известий; вероятно, он скоро умер, и неизвестно, естественной ли смертью.
