Как бы то ни было, этот брак показывает, что прошлой зимой любовь к Клеопатре удерживала Антония в Александрии меньше, чем его политические замыслы. Когда события вынудили его разом изменить эти проекты, он, не колеблясь, заменил брак с Клеопатрой браком с Октавией. Но брундизийский договор имел еще ббльшую важность с другой точки зрения: он свидетельствовал, что кроме революции и анархии империи угрожают другие центробежные силы — антагонизм между Западом и Востоком. Этот договор действительно предупреждал на три столетия раздел Римской империи на Западную и Восточную, окончательно свершившийся только в эпоху Диоклетиана; в нескольких строках он отнимал у Италии обширные домены, завоеванные ею двести лет тому назад. Италия двести лет жила грабежом Востока; когда поступление восточной дани прекратилось, она испытала большое потрясение и сильно страдала от этого. Что случилось бы с Италией, если бы эта дань, вместо того чтобы поступать в Рим, задерживалась бы в Афинах, где Антоний думал основать свою столицу, ожидая того времени, когда ее можно будет перенести в Александрию? Какие хаос и революция в экономическом строе произошли в столетие, когда эта дань стала тратиться не в Италии и Европе, а на Востоке! Однако эта глубокая революция была необходимым следствием великого замысла завоевания Парфии. Было очевидно, что для выполнения такого великого проекта внутри Азии нужно было переместить центр империи к востоку, особенно в ту эпоху, когда почти разоренная Италия не могла обеспечить финансами великое предприятие. Италийское общество, впрочем, уже догадывалось, что завоевание Парфии после завоевания Понта и Сирии еще больше нарушит, к выгоде для Востока, равновесие провинций; циркулировавшие слухи о желании Цезаря перенести столицу на Восток, в Илион или Александрию, были только предвидением угрожавшей опасности.
Теперь эта до сих пор смутная опасность приняла отчетливые очертания в принятых в Брундизии решениях: Антоний переносил на Восток центр своей политической и военной деятельности; единственной слабой связью, которую он сохранял с Италией, было сохраненное за ним право проводить там набор войска. Но могла ли Италия, после того как она была главой Римской империи, согласиться стать лишь ее рукой и защищать своими людьми империю, лучшие плоды которой у нее были отняты? Антоний, все более и более увлекавшийся идеей войны с парфянами, ободряемый своим успехом, природной смелостью и неизмеримой властью, которой он располагал в обстановке полного хаоса, не колебался более и с закрытыми глазами бросился в темное будущее.
Италия не оказывала теперь никакого сопротивления: слишком много бедствий обрушилось на нее. Несчастья распространялись повсюду и никого не щадили, даже поэта, воспевавшего обновление мира. Отвращая взоры от ужасной действительности, чтобы погрузиться в поэтическое созерцание идеального мира, Вергилий написал в этом году свою пятую эклогу как продолжение пророчеств, изложенных в четвертой. Это была чистая и нежная идиллия, полная сельских образов и мистических порывов, но глубоко печальная, в которой два пастуха оплакивают смерть буколического героя Дафниса и воспевают его апофеоз. Действительность скоро, однако, оторвала поэта от его поэтических снов. Алфеи Вар, не будучи в состоянии более сопротивляться жадным требованиям ветеранов, вынужден был разделить между ними земли Кремоны и Мантуи, и маленькое имение, унаследованное Вергилием от своих предков, было, таким образом, конфисковано. Поэт обратился за помощью в Алфену, бывшему его другом и желавшему быть прославленным, подобно Поллиону, в его стихах, но ничего не смог добиться: ветераны были господами Италии. Вергилий вынужден был бежать и искать убежища в Риме в доме своего старого учителя философии Сирона.
