Надо сказать, что более близкое знакомство с красавицей несколько разочаровало короля. Девица оказалась, прямо скажем, недалекой и вовсе не обладала той живостью и остроумием в речах, которую столь ценил Август. Он довольно прямо начал намекать о своих намерениях, но юница лишь скромно опускала свой взгляд долу и молчала. Август не принадлежал к числу терпеливых поклонников и напрямую обратился к мамаше девицы. Как писал все тот же современник, «при дворе существует особый класс людей, не способных существовать на собственные средства и жертвующих своими женами для приобретения королевских милостей». В данном случае мать поблагодарила короля за великую честь и пообещала повлиять на Эрдмуте-Софию, но в обмен для обеспечения счастья своей юной дочурки попросила дать ей приданое, каковое желание король с готовностью тотчас же исполнил.
Девицу, по-видимому, не пришлось долго уговаривать, и в один прекрасный день, облаченная в платье из серебряной парчи, украшенная цветами, она вступила в спальню короля, чистая как ангел. Ей не суждено было долго наслаждаться королевской милостью, ибо ей недоставало темперамента и живости, которые Август так ценил в женщинах. Он сравнивал ее с комом снега, который «тает в руках и не согревает». Король быстрехонько сбыл ее с рук, выдав замуж за гофмаршала Иоганна-Адольфа фон Лосса, которого назначили шталмейстером. Мамаша была в восторге от того, что ее дочь вошла в высший придворный круг. Впоследствии фон Лосс был назначен посланником в Париж и получил титул графа.
Новые увлечения никак не заглушали страх, таившийся в подсознании короля и лишавший его спокойного сна: а ну как графиня фон Козель пустит в ход его опрометчивое обязательство? Тогда ему суждено стать посмешищем в глазах всей Европы. В попытках овладеть брачным договором Август послал своего уполномоченного в поместье графов фон Рантцау Драге. Кристиан-Детлеф так и томился в крепости Шпандау, и в поместье хозяйствовал его младший брат, Вильгельм-Адольф фон Рантцау. После нескольких дней поисков небольшой пакет, защищенный несколькими печатями, был найден и благополучно доставлен королю. После того, как страхи Августа перед обнародованием документа растаяли, а пепел от сожженной бумаги рассыпался в камине, он понял: Анна-Констанция не лгала, утверждая, что не обладает договором. Этот вывод взволновал фон Флемминга, опасавшегося, что графиня выйдет на свободу и припомнит ему все преследования. Он вкрадчиво, но настойчиво принялся утверждать короля в мысли, что Анна-Констанция могла сохранить у себя несколько копий документа, а потому лучше оставить ее под неусыпным надзором в крепости Штолпен.
Так оно и вышло: графиня фон Козель, сама того не ведая, теперь была обречена на пожизненное заключение. Король потребовал у ее матери, Анны-Маргарете фон Брокдорф, вернуть ему обеих дочерей. Когда та попробовала было воспротивиться, он пригрозил ей прекратить финансовую помощь и забрать девочек силой. Естественно, беззащитная пожилая женщина уступила. Август приказал также забрать маленького Фридриха-Августа фон Козеля из поместья Пильниц к своему двору и назначил ему гофмейстера, ответственного за воспитание.
Жизнь при дрезденском дворе била ключом, увеселения следовали одно за другим непрерывной чередой. На первом месте стояла охота на оленей, кабана, лис, зайцев, дичь. Больше всего Август увлекался стрельбой в цель и охотой на кабанов, на которую он зачастую выходил один на один с охотничьим ножом. Далее шли различные состязания, ночная стрельба в цель и по птицам.
Более утонченные развлечения представляли собой балы и маскарады, устраиваемые во дворце курфюрста или на Старом рынке. Во время карнавала они давались ежедневно в продолжение нескольких недель. На эти балы могли являться все прилично одетые посетители в маске, но для простого народа было отведено особое помещение, для благородных и сановников — другое, причем перед входом туда надлежало снять маску.
Бешеной популярностью пользовался театр, вход в который был бесплатным, просто надлежало являться туда также в достойной одежде. Сей храм лицедейства обслуживали две труппы, итальянская и французская, причем солисты получали огромное жалованье. Общие расходы по содержанию театра доходили до 85 000 талеров в год, не считая отдельных расходов на постановку каждой оперы, иногда доходившие до 50 тысяч талеров. На сцене оперного театра помещалось до 500 человек, мог проехать целый эскадрон кавалерии, а при изображении шествий восточных героев в ход пускали мулов, верблюдов и даже диких животных.
