— Здесь есть кто-нибудь? — повторила медиум. Послышался тяжелый стук по столу, и подсвечник качнулся. Выражение напряженного ожидания исчезло с лица миссис Мэдкрофт. Мистер Квомби облегченно вздохнул.
— Это ты, Белый Дух? — спросила медиум, заметно набираясь уверенности.
Повторный, теперь уже сильный, стук потряс стол.
— Спасибо небу за то, что ты нашел нас! — поблагодарила медиум. — Я очень боялась, что ты нас не найдешь.
В ее голосе отчетливо звучало и обвинение, адресованное явно не небу. Однако я очень сомневалась, что тот, кому оно было адресовано, обратил на него внимание. Мистер Ллевелин сосредоточено и строго смотрел из-за стола за тем, чтобы кто-нибудь не нарушил установленные им правила. Он переводил взгляд с мистера Квомби на Чайтру, затем на меня. Его и без того сердитый взгляд стал еще более сердитым, когда мистер Ллевелин очередной раз стал пристально смотреть на мистера Квомби. Прочитав обвинение в его мрачных глазах, мистер Квомби заерзал на стуле. Даже при бледном свете было видно, как покраснели его щеки.
— Есть здесь кто-нибудь, кто хочет разговаривать с нами сегодня, Белый Дух? — вопрошала, между тем медиум.
Сидя с закрытыми глазами, она не могла видеть то чувство неловкости, которое испытывал ее друг.
Ответа не последовало, но свечи моргнули, и пламя резко вытянулось вверх. Воск быстрыми ручейками стек вниз и капнул с подсвечников на стол. Я задрожала. Температура в церкви почему-то стала падать, и мои пальцы совсем окоченели. Пальцы Фанни тоже стали ледяными. Даже крепкая, мясистая рука Винни стала не такой горячей, как несколько минут назад.
— Кто-нибудь есть? — спросила миссис Мэдкрофт, усилив в своем голосе металлические нотки.
Ее ресницы трепетали от напряжения. Из-за своего возрастающего волнения она, наверное, не заметила тех перемен, которые произошли со свечами. Взглянув на чрезмерно напряженные лица других, я поняла, что все остальные тоже ничего не заметили. Да, все нервничали необычайно. Только Чайтра выглядела спокойной. И мистер Ллевелин не производил впечатления напуганного. Наоборот, он выглядел вполне довольным человеком.
В тишине что-то царапнуло о камень. Сначала слегка, будто полевая мышь пробежала в свою норку. Но постепенно царапанье нарастало, становясь все более громким и отчетливым. Его уже нельзя было не заметить. Его нельзя было спутать с царапаньем мышки или даже крысы. Разве что крысы в Дорсете выросли до размеров барсука.
— Белый Дух, это ты? — спросила миссис Мэдкрофт, широко открыв свои глаза, в которых сейчас был отчетливо виден испуг.
Царапанье между тем, принимало какой-то зловещий характер. Оно раздавалось откуда-то снизу, из-под плитняка, словно пальцы скелета пытались раздвинуть камни. Звуки этих напряженных усилий прорывались через трещины и эхом разносились по церкви с такой силой, что ничего другого не стало слышно.
Затем эти звуки прекратились.
Тишина установилась гнетущая и пугающая, как и все, что происходило до этого. В глубине подсознания, наверное, каждого из нас отложилось, что это было обещание или предупреждение. Что это только начало того, что последует.
Миссис Мэдкрофт застонала и откинулась на спинку стула.
— Господи, она потеряла сознание! — крикнула миссис Ллевелин-старшая, намереваясь выпустить руку миссис Мэдкрофт.
— Нет, нет, это милая леди всего лишь вошла в глубокий транс, — пояснил мистер Квомби. — Мы не должны беспокоить ее и тем более разрывать крут.
— Нет, это как раз то, что мы должны сделать! — воскликнул доктор Родес, с беспокойством посмотрев на Фанни. — Нельзя продолжать!
В этот момент на галерее кто-то вздохнул. Доски заскрипели под легкими шагами. Сначала я ничего не видела. Но через несколько секунд мгла над галереей рассеялась и в полутьме появилась светящаяся полоска. Она плавно перемещалась вдоль галереи, и в ее движении было нечто такое, словно это женщина соблазнительно покачивала бедрами.
Посредине галереи шаги смолкли, и колеблющийся туман завис в нескольких дюймах над досками. Потом он совершенно прекратил колебания, замер на какое-то время, которое нам показалось бесконечным.
А затем исчез.
— Вот это и все? — требовательно спросила Урсула. Мистер Ллевелин отодвинул стул, чтобы встать.
— Безусловно, да, — произнес он.
Но не успел он подняться, как раздался неземной плач и ужасный грохот. Пол церкви задрожал под моими ногами. Мне показалось, что сердце перестало стучать в моей груди. Холодная и жуткая тишина опустилась на собравшихся.
И в этой тишине раздался вдруг трубный голос:
— Убийство!
Все лица повернулись ко мне, и я-с ужасом поняла, что это я вынесла такое ужасное обвинение.
После того нечеловеческого напряжения, которое пережили в церкви, гостиная в готическом стиле показалась нам уютной и веселой. Однако на наших лицах это веселье не отражалось. Да никто из нас и не был весел. Все переживали сеанс. Только каждый по-своему.