– Пока не прошел час, ты можешь говорить.
– А потом?
Грей промолчал. Раон покосился на циферблат, снова задвигал губами и, резко округлив глаза, подался вперед. Он сидел так не меньше минуты, пока не выдал короткое:
– Во имя города, – голос звучал с придыханием, если даже не с восторгом.
– Во имя города? – переспросил инспектор.
– На благо Алеонте. – Раон просиял улыбкой. – Его оставили короли, но не бог.
Грей не сдержал вздоха. Странный это был город. Большой, жаркий, он неумолимо тянул свои паучьи лапы все дальше, забирая людей, традиции, религии, переплетая их в тугой клубок и переделывая на свой манер.
Алеонте называли по-разному: городом, рожденным дважды, городом, которого не должно быть, городом мятежников и даже городом бродяг. В каждом из названий была толика правды, но и ту исказили да исковеркали.
Он появился на границе, основанный беглецами двух королевств. В нем мешались верования и обычаи севера и юга, обретая новые, причудливые формы. Одно оставалось неизменным – каждый знал, что здесь его примут, не выдадут. Для других государств Алеонте был бельмом на глазу, уродливым шрамом на теле, но сколько его ни пытались захватить, ни осаждали, жители, преданные мятежному городу верностью псов, защищали его до последнего.
Сюда по-прежнему бежали со всех уголков Арлийского континента, принимая Алеонте за тихую гавань. Но это была не гавань – скалистый берег, удержаться на котором не так-то просто. Грей родился на севере, вырос на севере и видел, каков южный город на самом деле. Однако жизнь привела его сюда и заставила служить.
– Почему ты сбежал? – резко спросил инспектор.
Отчет врачей показал, что в течение восьми лет Раон был «отличником» – не нарушал распорядок, держался вежливо и даже интересовался книгами. Но десять месяцев назад он стал беспокойным, а спустя восемь недель сбежал, проникнув на кухню и устроив взрыв газа.
Какая-то перемена произошла в Кавадо. Возможно, его встревожила случайная новость? Происшествие в больнице? Или замысел он вынашивал годами и просто ждал момента? Так или иначе, в ответе заключалась разгадка дальнейших поступков, и до него стоило добраться.
– Паршивый сын занял мое место, – забывшись, Раон попытался скрестить руки, и цепи зазвенели.
– Кого ты называешь паршивым сыном?
– Того, кого отец выбрал наследником вместо меня.
Грей положил руку на часы, прикрыв циферблат. Речь явно шла не о настоящих отцах и сыновьях – может быть, об учителе и учениках? Или о пастыре и верующих? Обе версии могли иметь смысл. Надо проверить списки тех, кто приехал в город десять-двенадцать месяцев назад или был избран на управленческие должности.
– Наследником чего?
– Войны за мир.
Раон неожиданно хихикнул, словно произнес шутку. Это был нервный смех душевнобольного человека – Кавадо был таким всегда или его свели с ума годы в больнице? И снова обе версии имели смысл.
– Вы не хотите, чтобы искра вернулась, да? – Кавадо перегнулся через стол, насколько позволяли цепи, и пристально посмотрел в карие глаза Грея. – Грязные птицы. Служите выродку-королю, но что хоть один из вас знает о жизни обычных людей. – Раон дернулся с такой силой, что на секунду показалось, сталь не выдержит. – А знаешь, ни один перед смертью не вспомнил о том, что сделал – каждый думал о том, что делают с ним. Никто так и не понял, почему я их выбрал.
В правом глазу Кавадо лопнул сосуд, и белок начал наливаться кровью. Раон не чувствовал этого, продолжая смотреть тяжелым, пристальным взглядом. Рот приоткрылся, он по-звериному показал зубы.
Грей перевел стрелку на десять минут вперед и тихо, чтобы заставить Кавадо прислушиваться к себе, произнес:
– Время летит быстро. От часа остается все меньше.
Раон медленно опустился на стул, кончики губ подрагивали.
– Отец должен был выбрать меня! Меня! – голос перешел на визг.
Грей потер заросший подбородок. Раон поселился в заброшенном храме, соорудил статую бога из частей тел – в фанатизме не приходилось сомневаться, но что сделало его таким? Вернее, кто?
Большая часть алеонтийцев поклонялась Эйну-Дарителю. Это была религия беглецов, и они выдумали себе бога, который прощал их низменные грехи и принимал всех, любыми. Церковь учила быть собой, учила защищать, бороться и не опускать головы, когда свистят кнуты. Наверное, это была хорошая религия, и всего одно вызывало осуждение служителей других богов – она не учила становиться лучше.
Но беглецы не просили уроков – они искали убежище, и церковь охотно принимала их в свое лоно. То, какой преданностью платили лидеру, как слушали других служителей, заставляло бояться их фанатизма.
Так что же произошло с Кавадо: он возомнил себя богом, а может, приносил жертву во славу Эйна-Дарителя или замаливал грехи?
– Да, должен был, – мягко согласился Грей. – Почему он выбрал другого?
– Он ошибся, – уверенно ответил Раон.
– Кого же выбрал отец?
– Подкидыша. А он не на стороне жизни.