Когда в 1979 году в конце фильма Андрея Смирнова «Верой и правдой» на похоронах патриарха советской архитектуры Ивана Никитича Квашнина (Сергей Плотников) один из его учеников, романтик Минченко (Александр Калягин), словно ни с того ни с сего вдруг спрашивал другого ученика, прагматика Машкина (Лев Дуров): «Бог есть?» – Машкин ничтоже сумняшеся отвечал: «Вряд ли». Герои даже не обратили внимания на вовсе не случайно попавшую у Смирнова в кадр полуразрушенную церковь на сельском кладбище.
По прошествии многих лет, уже в XXI веке, герои другого шестидесятника, Алексея Германа, в фильме «Трудно быть богом» тоже как бы сомневались: «Создатель, если Ты есть, сдуй нас как пыль», – восклицал в отчаянии целитель Будах. А главный герой, дон Румата, вооружившись, прежде чем учинить арканарскую резню, двумя громадными мечами, больше для очистки совести и мало надеясь на поддержку, вразумление свыше, то ли молил, то ли спрашивал: «Господи, если Ты есть, останови меня».
Риторика, впрочем, никогда не мешала искренности все-таки пробиваться на поверхность земных радостей и печалей, когда их баланс катастрофически нарушался в пользу печали. Надо же было хоть как-то проявить в герое его краеугольное героическое
В «Неоконченной пьесе для механического пианино» Никиты Михалкова загнанный жизнью в угол Платонов (Александр Калягин), став на мгновение самим собой, почти молился: «Господи, милостивый Господи, как немного нужно для счастья… Господи, милостивый, Господи, спаси меня и помилуй, укрепи меня и направь»[327].
Пожалуй, ближе всего в своем молитвенном порыве к церкви (в прямом смысле) был герой шестидесятника Шукшина Егор Прокудин в «Калине красной». Возвращаясь от матери, которой он после восемнадцати лет разлуки так и не открылся, Егор останавливал свою полуторку ровно около приютившейся на пригорке беленькой сельской церкви. От раскаяния он криком кричал: «Не могу больше, тварь я последняя, тварь. Не могу так жить, не могу. Господи, прости меня. Господи, если можешь. Не могу больше муку эту держать…»
Но как ни близка была церковь к Егору, он-то к ней был совсем не близок. Церковь, словно притянутая панорамирующей камерой к Егору, все-таки была в кадре сама по себе, а он, упавший на холмик, негусто поросший травкой, – сам по себе.
На гребне озарения, одним лишь коротким рывком через пропасть истории, надолго искорежившей мир, Егору и до себя, и до Бога в себе было очень трудно добраться. Узелок такой важной, но слишком быстро исчерпавшей себя кульминации развязывался по-житейски. Чуть успокоившись, Егор говорил, что уже помог матери: «Я ей деньги перевел, еще не возьмет».
После раскаяния боль Прокудина так и не оставила. До самой его гибели.
Время веры прошло – так, наверное, можно было бы сформулировать итог, которым утешились шестидесятники, несмотря на все приступы отчаяния, заставлявшие тех, кто родом из оттепели, именно с верой и молитвой соприкасаться. Ведь одно дело взмолиться в час роковой и совсем другое – жить с молитвой. Как сказал Августин Блаженный, «тот умеет хорошо жить, кто умеет хорошо молиться».
Живая жизнь, которая вершила судьбы людей, в какие бы выси на краю пропасти ни воспаряла душа, развертывалась все же на земле и по горизонтали, а не в небесах. Вертикаль, «столпничество» как образ жизни не прижились.
Режиссер Андрей Кончаловский
2020
Даже мать-сталинистка – Людмила Даниловна Сёмина из «Дорогих товарищей!» – в тот момент, когда ее дочь бесследно исчезла в кровавом новочеркасском водовороте, а потом вдруг чудесным образом нашлась, могла в сердцах воскликнуть: «Господи, живая! Господи, живая!» Но так, чтобы в лихую годину достать из старого сундука икону Казанской Божией Матери и поставить ее, защитницу, на стол, это не про Сёмину, это про ее отца, четырежды георгиевского кавалера: «Вот этой иконой твой прадед моего отца на свадьбу благословлял, а мой отец – меня с твоей матерью. Ничего, помру – избавишься от нее. В гроб ко мне положишь».
Герой фильма Андрея Смирнова «Француз» Пьер Дюран был в восторге, узнав, что его отец-лагерник граф Алексей Аполлонович Татищев, математик по образованию, на бумажных лоскутках доказывал по ночам на нарах, что Бог есть. Отец пояснял Дюрану, что доказательство основано «на анализе объективно существующих парадоксов теории множеств… парадокса Бертрана Рассела о необычных множествах, а также феномене существования алгоритмически неразрешимых проблем… и частично на теореме Гёделя о неполноте».
«Помру – все мое наследство», – говорил Татищев сыну о своих исписанных мелким почерком бумажках. Но сын даже не взглянул на это наследство, когда после скоропостижной смерти отца получил его холщовый вещмешок. Постояв под снегом у могилки с крестом и послушав, как священник и три заснеженные бабки в платках поют «Вечную память», член Французской компартии Дюран раздал гробовщикам и священнику деньги, какие были в кармане, и вышел из кадра.