Но то, что не мог предвидеть Каледин, легко предсказал и осуществил бдительно слушавший и все записывавший инквизитор Ажиппо: «Весь обслуживающий персонал должен быть ликвидирован. Это идея Каледина. Подкреплена его расчетами. Естественно, пока не зная, что он окажется внутри своих расчетов. Но это его уже не касается».
Так говорил Ажиппо мастеру заплечных дел Максиму Тесаку, который вместе со своей командой/бандой комсомольцев-головорезов и привел в исполнение тот прогноз Каледина, который Ажиппо расшифровал для себя как более понятное ему слово «приговор». В кровавом погроме погибают все. По разгромленным, залитым кровью коридорам Института тащат и бездыханное тело Каледина. Всеобщая регенерация, о которой он мечтал (фильм «Регенерация»), оказалась в гибельном пространстве «Дау» невозможной в отрыве от дегенерации, уничтожающей все и вся («Дегенерация. Часть 1» и «Дегенерация. Часть 2»). А как объединить регенерацию с дегенерацией – лучше кого бы то ни было знал Ажиппо.
В адской космогонии герой должен был погибнуть, так и не став полноценным героем, но только погибнуть не просто, а в суицидальном порыве, вольно или невольно погубив самого себя.
Последний кадр в фильме «Регенерация»: после тотального разрушения Института в каком-то гиперпространстве живой Каледин идет по своей институтской квартире, а навстречу ему из ванной с зубной щеткой в руке выходит живая Оля. Она прижимается к Каледину, а он – к ней. Похоже на мечту – но и на горькую над этой мечтой издевку.
Режиссер Илья Хржановский*
2020
В «Дау» Хржановский* сделал, кажется, максимум для того, чтобы тупик витального порыва был представлен на экране во всей его безысходной бесконечности. Более того, раззадоривая чуму, разогревая и без того адское пекло, он, можно сказать, нашел способ выживания и даже существования в среде, враждебной жизни, – своего рода эстетическое, игровое противоядие гибельным императивам. Клин клином. Но вот что удивительно: пропитавшись, проникнувшись ароматами небытия и освоив исторический тупик как пространство новых эстетических возможностей, Хржановский[320] оказался вроде бы не чужд ожиданию альтернативы – чего-то такого, что с большой осторожностью (если не сказать натяжкой) можно назвать
Сами герои едва ли могли что-то изменить в реальности «Дау». Нора оставалась Норой и после того, как приглашенный ею священник исповедовал еле живого Дау и освящал их изъеденную пороком квартиру. После священнодейства Нора с Денисом с третьей попытки как раз и совершали инцест.
Наверное, не слишком дальновидно было связывать какие-либо надежды и с пьяной молитвой старого дворника Валеры (Валерий Андреев), которую он возносил Богу после содомских радостей с молодым дворником Сашей (Александр Божик).
Татьяна Толстая в уже упомянутом диалоге с Александром Тимофеевским посчитала, что Валера, который «молится на толчке», – это «одинокий сын, припадающий к коленам отца: папа, папа, прими меня»[321]. Почему бы, правда, и не помолиться от отчаяния на толчке? Ведь, как известно, «последние станут первыми». Но уже в фильме «4», где жизнь до конца с ног на голову еще не перевернулась, господствовал парадокс, и не сын перед отцом, а отец перед сыном стоял на коленях.
На адский перевертыш, а вовсе не на благостное прозрение была похожа и молитва дворника Валеры. От начала и до конца она была прежде всего хорошо спланированным моноспектаклем, а не спонтанной реакцией надорванного жизнью человека. Столкновение противоположностей – толчка и молитвы – высекало искру очередного гибельного парадокса. Зачем бы иначе Валера, заламывая искореженные алкоголические пальцы, потешно начинал свою пьяную молитву со здравиц в адрес Коммунистической партии и Советского Союза: «Я молюсь за всех людей… Я молюсь за Коммунистическую партию… За Советский Союз… Я сижу сейчас в одной комнате и благословляю тебя. Прости… <…> Я тебя прошу. Ты мне дорог. Мы в царство Божие должны прийти. Я буду овцом… Я не буду козлом. Не хочу я грешником быть. Каюсь перед тобой. Ты наш любимый друг».
Гораздо больше искренности и как бы помимо режиссерского задания возникшей нравственной реакции (или чего-то такого, что правильнее всего назвать