Парадокс сегодняшней, за давностью лет неизбежно слабеющей, памяти о кровопролитной мировой войне и жестоких сталинских репрессиях – этих главных травмах XX века – состоит в том, что легенда о времени отцов словно лишает прошлое его естественного права на старение. Может ослабеть память о травме Смутного времени XVII века, или о травме Войны 1812 года, или о травме декабрьского восстания 1825 года, о которой не так давно рассказали авторы фильма «Союз Спасения» (2019), а затем и одноименного сериала (2022), но память об отцах-победителях словно обязана вечно нести беспримерную вахту и даже усиливать по необходимости свою общественную значимость.
Природу этого феномена во многом объясняет та самая, если опять же вспомнить Высоцкого, «память застекленная», которая возникла на рубеже 1950–1960-х годов. Она решительно подменила быстро стареющую память, связанную с конкретными обстоятельствами жизни отцов.
С прозорливой точностью о возможности такой подмены писали уже в своих довоенных стихах будущие поэты-фронтовики. Они «ушли, не долюбив, // не докурив последней папиросы», писал Николай Майоров в стихотворении «Мы» (1940). Они были поразительно, пророчески единодушны в том, какой именно памятью их наградят:
Еще большее недоверие к способности потомков-наследников воспринимать время отцов в его реальном жизненном измерении высказал в своем «Лирическом отступлении» Павел Коган (1940):
Об этой рутине, о жизненной конкретике точно и страшно языком не героики, а быта сказал в стихотворении без названия 1941 года другой поэт-фронтовик Всеволод Багрицкий-младший (1922–1942):
Логика пророчества позволила Павлу Когану в «Лирическом отступлении» не только предугадать грядущее вытеснение рутины легендой, но и ответить на совсем уж непостижимый для погибшего в 1942-м поэта вопрос о причинах преобладания в будущем всех этих выдумок и прикрас – о предстоящей героям-мученикам войны неизбежной посмертной мифологизации.
Воспитанник ИФЛИ[41], а затем Литинститута Павел Коган, конечно, не допускал, что без поколения победителей «мальчики иных веков» вовсе пропадут. Он верил в то, что и они «верную найдут основу», хотя в начале 1940-х, наверное, и сам себе еще не мог толком объяснить то, что назвал их «всесветностью»:
Он знал наверняка лишь про «точность», которая определяла «время большевиков», – ее больше не будет. О ней придется вспоминать, «плакать ночью» и «жаловаться милым», что «так дышать, как мы дышали» уже не получится. Именно с отсутствием в «иных веках» былой «точности» Коган как раз и связывал будущее стремление приукрасить прошлое и выдумать его заново. Единственное, чего погибший в 24 года поэт не мог представить, – что «всесветность» обратится к военной мифологии как к самому надежному жизненному основанию и постепенно перекроет торжественными парадами и бравурными маршами саму возможность прямого диалога с той трагической будничной правдой истории, без глубинного постижения которой не могло быть ни внутреннего роста, ни формирования полноценного и самостоятельного
Главный вопрос «Как жить?», так и не выбрав чаемую внутреннюю глубину, – а речь, естественно, не идет об исключительных случаях и сугубо индивидуальных достижениях, к которым можно отнести кино Тарковского или музыку Шнитке, – не мог слишком долго оставаться без ответа. Легенда о героях-победителях оказалась в этой ситуации самым подходящим ценностным ориентиром.
По мере того как меркли надежды шестидесятников на обретение себя в бурном потоке жизни, желание найти какую-то иную опорную точку только возрастало. «Застекленная память» о военном поколении чем дальше, тем больше набирала силу и постепенно превратилась в основу основ. Именно эта память подчинила себе фактически все этажи современной идеологической пирамиды. Тут и вульгарная низовая культура с ее уличной мировоззренческой самодеятельностью («На Берлин!», «Можем повторить!»), и уверенный в себе политический истеблишмент с его, пожалуй, главным политтехнологическим достижением – «духовными скрепами».
Из этих «скреп» реальной силой, объединяющей всех граждан страны без исключения, только Великую Победу, «этот праздник со слезами на глазах», и можно назвать[43].