О редком единодушии по отношению к Победе как главной на сегодня национальной ценности с наибольшей выразительной силой свидетельствует всенародная акция «Бессмертный полк».
Отдельные, локальные опыты шествий с портретами погибших героев и ушедших из жизни уже после войны ветеранов практиковались и раньше (начиная с 1965 года), но только в 2012–2015 годах возникшая снизу инициатива, кстати, хронологически совпадающая с появлением госзаказа на «духовные скрепы», довольно быстро приобрела федеральный масштаб. Подключенная к пропаганде памятных шествий тяжелая политическая артиллерия, включая самого президента РФ, как ни странно, не превратила народную акцию в чистый официоз. В ней по-прежнему сохраняется и передается в духовном вакууме как по наследству, из поколения в поколение, память о войне. Эта память даже заявила о себе не иначе как религиозное откровение – во сне. Ведь именно во сне председатель Совета ветеранов Тюменской области Геннадий Иванов увидел картину массового шествия людей, которые несли, как хоругви, фотографии отцов, дедов и прадедов, воздвигнутые на древки. В сущности, это были те же самые фотографии, которые когда-то повесили в своих домах шестидесятники, чтобы, оставив память об отцах, как надежный тыл дома, припеваючи шагать по Москве:
Вот она – «всесветность» вместо территориальной экспансии Когана «от Японии до Англии».
Попытка сделать таким же, как «Бессмертный полк», генератором внутренней энергии акцию «Возвращение имен» без административной поддержки оказалась куда менее успешной. В течение 15 лет 29 октября накануне Дня памяти жертв политических репрессий у Соловецкого камня на Лубянской площади возлагались цветы и зачитывались имена погибших в годы Большого террора. Однако после ликвидации в 2021 года «Мемориала» (признан НКО-иноагентом) по решению Верховного суда РФ в проведении очередной акции «Возвращение имен» было отказано. Столичный департамент региональной безопасности и противодействия коррупции сослался в своем отказе на «складывающуюся эпидемиологическую обстановку»[44].
Режиссер Федор Бондарчук
2013
Смерть – прежде всего смерть в военной, а не в лагерной пучине, – так или иначе, оказалась сегодня высшей ценностной инстанцией, превзошедшей в своей значимости ценность жизни, которой с таким воодушевлением, отринув смерть, присягнули шестидесятники. Круг замкнулся. Но, наверное, было бы крайне несправедливо по отношению ко всему накопленному поколением оттепели благородному этическому багажу – опыту жертвенной честности, искренней верности и безукоризненной совестливости – говорить об этом круге (несмотря на весь груз ошибок) как о круге по определению порочном, подлежащем некоему историческому суду поколений.
Скорее, речь стоит вести о круге, в котором жизнь связана прежде всего с эмпирическим, горизонтальным знанием о ней. Что же касается смерти, то она по умолчанию до поры до времени как бы вытесняется за пределы реального существования. По крайней мере, до тех пор, пока воодушевление, увлеченность жизнью сами по себе похожи на духовное, вертикальное ее постижение. Но по мере того как ощущение бесконечности перспектив деградирует, упираясь в будничную прагматику и рутину, именно смерть в героическом ее воплощении, в образе беспримерного подвига предков в годы самой страшной и кровопролитной войны словно озаряет светом из прошлого померкший жизненный горизонт. Только смерть при этом становится функцией жизни, а погибшие – «вечно живыми», как у Розова. Существование упирается в жизнь, так и не расширившись в то бытийное пространство, где, по слову Иоанна Златоуста, жизнь и после смерти «жительствует», где, как в стихотворении Арсения Тарковского «Жизнь, жизнь» (1965), «стол один и прадеду, и внуку» и не смерть жизнью, а вечная жизнь смертью управляет.
В замкнутом круге жизнь неизбежно оказывается под давлением смерти, ее сакрального авторитета. И только она, смерть, сохраняет за собой фактически монопольное право на ратификацию полноценной, подлинной героики.
Не случайно смерть в бою стала – и остается – идеалом подвига, образ которого незримо присутствует в любом героическом поступке, со смертью не связанном, сообщая ему недостающую легитимность. Даже такой классический для эпохи 1960-х подвиг, как первый полет человека в космос, абсолютно невозможно представить без связанной с воинским долгом экстремальности и укрупнения мотива смертельной, как в бою, опасности. В то же время трагическая смерть Юрия Гагарина в 1968 году была в сознании современников как бы понижена в статусе до уровня повседневности. А значит, и смерть была уже не той, что способна торжественно увенчать судьбу героя.