Услышав мой вопрос, Наташа поперхнулась поданной к борщу пампушкой.
– Что? Какой медальон? – насилу откашлявшись, хриплым голосом спросила она.
– Ну помнишь, на Артёме медальон болтался? Или кулон, как их там правильно называют? На витом шнурке. Такой, достаточно крупный, металлический, в виде домика. Он ещё обиделся, помнишь, когда я спросила, что это за избушка такая?
– А-а-а, – помедлив, протянула моя соседка, очевидно, припоминая любопытную безделушку парня. – Точно, был медальон. А что?
– Как что? – зашипела я, осторожно оглядываясь по сторонам. – Представляешь, на нём, ну, на его трупе, медальона уже не было! Так куда же он мог подеваться?
– Мало ли, – пожала плечами Наташа и засунула в рот очередную чесночную пампушку.
– Да как это – мало ли?! – возмутилась я, впрочем тоже примеряясь глазами к блюдечку с аппетитной сдобой, пока Наташа не съела её всю.
Ната что-то промычала в ответ, активно орудуя ложкой.
– Эх, нам всё равно сегодня не целоваться, – выпалила я и с наслаждением впилась зубами в блестящую ароматную булочку.
Прожевав пампушку и съев пару ложек замечательного ярко-красного борща, я снова пристала к невозмутимо обедавшей Наташе с расспросами:
– Вот смотри. Если человек не снимает своё украшение нигде и никогда. Даже если оно способно причинить ему дискомфорт, ну вот, например, в жаркой бане, всё равно не снимает. О чём это говорит?
Наташа жевала, казалось, с абсолютно отрешённым от мира видом. Однако, помолчав с минуту, она посмотрела на меня и произнесла:
– Во-первых, хочу тебя, темноту, просветить по поводу чесночного аромата. Правильная технология приготовления пампушек подразумевает удаление из зубчиков чеснока сердцевины. Поэтому мерзкого послевкусия и запаха оставаться у тебя не должно.
– Да? – с сомнением посмотрела я на блюдечко.
– Именно. Не все повара, правда, этим заморачиваются. Но здесь, похоже, постарались.
– А про кулон? – попыталась я вернуть приятельницу к интересующему меня вопросу.
– А на это я бы тебе ответила, что человек, носящий данное украшение, значит, весьма странненький. Вспомнила я тот кулончик. Ничего особенного. Вроде бы даже не серебро. Он сказал тогда, что буква это какая-то китайская или вроде того.
– Иероглиф, – кивнула я. – У китайцев букв не бывает.
– Ну, значит, иероглиф, какая разница, – повела плечами Наташа и снова с аппетитом принялась за борщ. – Ты ведь всё равно не будешь последнюю пампушку? Можно я съем?
– Ешь, пожалуйста, – отмахнулась я от мелких застольных вопросов, уводящих нас от основной темы. – Так ты теперь вот мне скажи. Стал бы этот «странненький» человек снимать свой драгоценный медальон перед обычным ежедневным заплывом?
– Откуда я знаю? – удивилась Наташа. – Ты у Влада об этом спроси. Он, наверное, уже разбирал его вещи. Скорее всего, там это самое сокровище лежит.
– Спрошу обязательно, – поморщилась я невольно при упоминании неоднозначной для меня на данный момент фигуры Влада.
– А тебе вообще это всё зачем? – спросила меня вдруг Наташа и отложила ложку.
Я помолчала, в неясном колебании глядя в пустую тарелку соседки. Затем, понизив голос, честно сказала ей:
– Понимаешь, я не верю, что с Артёмом произошёл обычный несчастный случай. Вот не верю – и всё.
Брови Наты сложились в две ломаные линии и медленно поползли вверх.
Всё-таки природа – удивительная штука, думала я, с улыбкой наблюдая из окна своего номера за важно вышагивающей по тропинке птицей. Та была довольно крупной, покрытой оперением, по цвету напоминающим розовый туф. Кончики крыльев и хвоста, а ещё щёчки птицы были ярко-чёрными, по бокам же неожиданно располагались почти попугайские голубые перья.
– Мяу, – отчётливо сказала птица, отчего я несколько растерялась, а затем недоверчиво потрясла головой и изо всех сил навострила уши.
Птица же остановилась и, наклонив голову вбок, молча уставилась на что-то, недоступное моему обзору из окна. Подождав немного, она громко и весьма правдоподобно замяукала снова.
На этот раз ей в ответ послышалось свирепое шипение и душераздирающий вой. Взъерошив на загривке свою длинную шерсть на манер дикобраза и высоко задрав хвост, с этим боевым кличем к птице мчался местный любимец, кот Барсик. Растеряв всё внешнее королевское достоинство, присущее ему в обычной вольготной жизни при столовой турбазы, полосатый котяра треснул когтистой лапой в то место на тропинке, где только что сидела птица. В воздух взметнулось облачко серой пыли. Кот медленно сел и помотал головой. Осознав окончательно своё поражение, он задрал морду и с нескрываемой досадой посмотрел на насмешливо взирающую на него с сосновой ветки обидчицу.
– Мяу, – снова сказала птица, и кот издал страдающий звук такого уровня драмы, что был достоин, пожалуй, лучших средневековых театральных подмостков.
Это было настолько смешно, что я не удержалась и расхохоталась в голос. Окно моего номера было открыто, отчего мой смех громко разнёсся по близлежащей территории. Оба участника сцены, подпрыгнув от неожиданности, поспешно убрались восвояси.
