Осознаю и вздрагиваю. Осознаю, насколько знакомо прозвучало это в моей голове. Не из моих уст. Не мои слова.
Свист и улюлюканье, звон сломанных тонких ампул.
Сглатываю.
– Эй, ты, – кивает парню в капюшоне тот, что с бычком в зубах. – Каратели шатаются в соседнем районе, попали за ними с крыши.
Тот коротко кивает и, сплюнув, скрывается в закоулке. Отчетливо слышится, как скрипит пожарная лестница.
Что ж, трое. Уже лучше.
– Слушай, милашка, – тянет тот, что левее, с немытыми слипшимися патлами, – Может, отсосешь, и я оставлю тебе пару зубов?
Черта с два я попадусь на такую примитивную провокацию.
Пригибаюсь, смещая центр тяжести, и вместе с этим ладонь поудобнее перехватывает рукоять, так чтобы лезвие оказалась на уровне моей груди. Сердцебиение сбивается на миг, замирает, запинаясь о собственный ритм и… скачками кривой кардиограммы вперед, быстрее. Кровь шумит в ушах, с бешеной скоростью растаскивая адреналин по уже порядком окоченевшему телу. Усталость отступает.
– Ну давай, мразь, – цежу сквозь зубы и киваю тому, что так и не сплюнул эту раскисшую, кажется налипшую на губы мерзость.
Кривится и выверенным движением цепляет кастет. Разминает пальцы и… бросается вперед, словно бешеный носорог. С такой же силой и безграничной звериной тупостью. Легко уклоняюсь и лопатками прижимаюсь к влажной кладке, чтобы не поворачиваться спиной к двум другим. Оба пока не двигаются, выжидают.
«Носорог» разворачивается и идет на второй заход, занося тяжелый кулак над головой, другой рукой прикрывая грудину.
Зря. Я ниже, а значит…
Отклоняюсь вперед, чтобы оставить пространство для разворота и, замахнувшись, легко впечатываю подошву своего кроссовка в его живот. Сгибается напополам, пятится и, запнувшись о выкорчеванную из заколоченного окна доску, звучно шлепается на задницу.
Относит на пару метров, снова спиной к крошащемуся кирпичу.
Загнан в угол – плохо. Спина закрыта – хорошо. Вот только плюс на минус в итоге не дает плюс.
Подключаются еще двое, и все разом усложняется. Третий очухался спустя несчастный десяток секунд – сказывается действие райна. Я и не уверен, чувствует ли он боль. Что-нибудь вообще.
Дышать, не сбиваясь с ритма. Не пропустить ни вздоха.
Снова мелькает мысль о побеге, но понимаю, что вымотан и не продержусь долго.
Удар! Ухожу в последний момент, и кулак врезается в кладку. Туда, где только что было мое лицо.
Камень крошится, пахнет солью.
Выворачиваюсь, пытаясь вырваться из круга, и подставляю левый бок, куда тут же впиваются чьи-то костяшки. Едва вспышка в сознании – тут же блокирую ее, чтобы не задохнуться от боли, чтобы не замечать… Как снова, уже в голову, в висок.
Чей-то смех. Воняет кислятиной. Должно быть, из открытой пасти. Картинка плывет, ноги не держат…
Разумеется, пропускаю следующий, кастетом, прямо по сжимающим рукоять ножа пальцам.
Разжимаются рефлекторно.
Последний из этой серии – в подбородок.
Падаю, как подкошенный, пытаюсь удержать равновесие на коленях, но заваливаюсь вперед, и от того, чтобы позорно грохнуться в грязь лицом, меня удерживают только дрожащие вытянутые руки. Правая пылает. Не вижу, но чувствую, как опухают перебитые фаланги. Может, и сломал пару, не знаю.
Важно ли сейчас? Важно ли, когда лицом вниз, когда сам как… мусор.
– Какая ты буйная, красавица, – тянет тот, что в тяжелых ботинках военного образца; больше ничего не вижу, кроме фактурной рифленой подошвы, которой он, примериваясь, наступает на мои пальцы.
Легонько, почти не давит. Сжимаю зубы. Знаю, что вот сейчас, сейчас…
Другой наклоняется и хватает меня за подбородок, вынуждая поднять лицо.
От вони комок подкатывает к горлу. И тут же к глотке оказывается приставлено лезвие. Так плотно, что, дернувшись, я имею все шансы вскрыться.
Еще крепче сцепить челюсти. Молчать, только молчать.
– Истеричная сука.
Поднимает мой нож и, присев на корточки, разглядывает лезвие:
– Хороший. Острый.
Быстро моргаю и тут же снова распахиваю ресницы, едва справившись с искушением закрыть глаза и не видеть.
Встает, обходит меня, останавливается сбоку и, нагнувшись, замахивается.
Кусаю себя за щеку.
Бедро обжигает. Чувствую не боль даже, а то, как быстро намокает штанина. Чувствую пальцы, которые растравливают свежую рану, пытаясь расширить ее ногтями.
Обходит снова, останавливается напротив меня и демонстрирует ладонь, перепачканную багровой кровью. Ее так много, что капает с засаленного рукава куртки.
Широко щерится и, высунув язык, касается им указательного пальца.
Едва ли не торжествую в этот момент, только чудом сдержав мстительную ухмылку. Давай, тварь, что же ты так мало…
– И как на вкус? – спрашивает голос того, что держит рукоять лезвия у моей шеи.
– А ты попробуй, – не сдержавшись, выплевываю в ответ, и все они заливаются диким хохотом.
Внимательно вслушиваюсь в это хриплое лаянье, старательно не обращая внимания на все больше немеющую конечность и подбирающийся холод.
Закашливается.
Замираю и даже не дышу, ожидая подтверждения своей догадки.
