Да вы издеваетесь… Нет, серьезно. Вы, ублюдочные скоты, там, за ближайшей тучкой! Явно кто-то из вас просрал мою задницу в покер и теперь отдает долг.
– Киса-а-а! – куда увереннее тянет любитель экстремального маникюра и обходит меня кругом, грозит мне всей лапой сразу. – Плохая киса!
Нечто тяжелое звучно вписывается в кладку, кроша кирпич. Безошибочно узнаю Мицуко, любимую Киривара.
Двое, значит. Не разделились.
Морщусь, ощупывая бок и зажимая рану. Пальцы уже коркой покрылись, плохо гнутся, вторая рука и вовсе бесполезна – не смогу даже нож выдернуть, не говоря уже о том, чтоб сгруппироваться и уйти от удара стальных когтей или трубы.
Поэтому просто жду, оставаясь на месте. Жду, пока от меня отвалят или же прикончат, наконец. Равнодушие схватило татуированными пальцами за горло и в ближайшее время явно не отпустит, чему я безмерно рад.
Хватит с меня на сегодня.
Хватит. Я сдаюсь.
– И дальше что? – спрашиваю у светловолосого.
Тот явно теряется и чешет растрепанную голову заостренным когтем:
– Что «дальше что»?
Выдыхаю и уже привычно покусываю язык.
– Парень спрашивает, что мы будем делать с ним дальше, дубина! – тут же разъясняет второй каратель своему туповатому напарнику, сдобрив комментарий увесистым подзатыльником.
Белобрысый не остается в долгу и сам замахивается для удара, но, выхватив еще одного леща, успокаивается и опускает руки.
Отмечаю, что у них это выходит уже почти по инерции, эдакий раскатанный до блестящей ледяной корки ритуал, обязательное действо.
– Как что дальше? Не будешь убегать? – кажется, Гунджи даже растерян.
Убегать, конечно. Я бы с радостью.
Киривар соображает быстрее и заливается хохотом, да так громко, что эхо, подхватив этот медвежий рев, утаскивает его далеко в конец улицы.
– Ну ты и дубина. Разве не видишь? Пацан еле держится, только добить если.
Красный капюшон ложится на плечи, а молодой каратель выглядит явно озадаченным.
Боже, он еще и думает…
– Как? Просто добить? Неинтересно же.
– Ты еще губки надуй, клуша.
Вяло переругиваются, и я невольно отмечаю, что они, должно быть, уже невероятно заебали друг друга, но все равно таскаются вместе. Идиотизм. Все вокруг имеет налет идиотизма.
Перед глазами плывет, и я, попятившись, натыкаюсь на стену и едва не падаю, пострадавшей ногой зацепив пустую бутылку. Откатывается в сторону, и ее грохот, кажется, окончательно доламывает мою башку. Нет сил больше.
– Так и чего с ним теперь? Не поиграешь…
– Тогда его, может… того? Как нарушителя и утилизировать по старой схеме?
Дальше уже не слушаю. Слишком смазывается все – сказывается кровопотеря, лишая последних сил. Усмехаюсь даже. Колизей, голова Иль Ре… Ага, как же. Все кончится здесь, на главной улице бывшего Токио. Или не кончится, если произойдет чудо, и меня отыграют назад. Если…
– Да за ногу твою мать, – разочарованно цедит хозяин не дающей осечек Мицуко.
Настолько разочарованно, что я даже открываю глаза. Что, неужели пресловутое чудо, и откуда-то сверху протянули веревочную лестницу?
Чудо, конечно… Не знаю даже, смеяться или плакать. Действительно не знаю, согнуться в приступе хохота или истерически сжаться и взвыть. Потому что очертания высокой фигуры в начале улицы я угадываю безошибочно, как и зачехленную катану в его руке.
Запоздало доносится звук шагов. Настолько четкий, что, кажется, будто вышагивает, стремясь произвести большее впечатление.
Выдыхаю наконец-то, выходит совершенно обреченно.
Ближе и ближе.
Гунджи толкает меня локтем под ребра, чем вызывает приступ отнюдь не эйфории. Морщусь и отползаю назад.
– Слушай, киса, а он случаем не тебя трахает?
Заржать в голос – единственное мое желание. Здравствуй, истерика! В глотке просто нарастают булькающие звуки.
– Трахает. Тоже хочешь?
В ответ – неопределенная усмешка и явное беспокойство на лице. Каратели переглядываются и все же решают остаться, подождать, пока ты не поравняешься с ними.
Я же предпочитаю молчать, не слишком-то вдохновленный приписанной ролью твоей сучки. Но все лучше, чем трупа, если подумать. Потому просто жду, что будет дальше. Жду, но не надеюсь.
Взгляд темных, сейчас отчего-то потускневших, глаз привычно обжигает, вскользь мазнув по моему лицу. На меня, на карателей. Молча, не размыкая губ. Фыркает и разворачивается было, чтобы свернуть на одно из ответвлений улицы.
Я и не ожидал помощи. Разумеется, нет. Не от тебя. Помощь от самовлюбленного больного на всю голову маньяка? Трижды ха!
– Ты идешь? – кидает, даже не оборачиваясь, и я, обеими руками схватившись за протянутую соломинку, отрываюсь от стены и, обходя карателей, ковыляю следом за ним.
– Эй, Шикити! Не наглей, этот пацан…
Нихонто резво выдвигается из ножен на каких-то пару сантиметров, и Киривар тут же затыкает напарнику рот широкой и явно не очень чистой ладонью.
Больше не обращаю на них внимания, не оборачиваясь ни разу, только тащусь за прямой спиной в черном плаще. Тащусь, пока не запинаюсь обо что-то, и в следующее мгновение моя щека отнюдь не ласково касается асфальта.
Шаги все дальше и дальше.
Смыкаю веки и только слушаю. Слушаю затихающее эхо этих шагов.
