Кашель нарастает, становится непрерывным, булькающим, и ублюдок сам валится на колени, побагровев и сжав глотку руками. Задыхается, как и в ТОТ, первый раз.
Значит, верно… Я убил.
Лезвие отклоняется на сантиметр от кожи, и я, дернувшись, отбиваю удерживающую рукоять руку и вскакиваю на ноги, едва не завалившись снова от подкосившей жгучей вспышки.
Плевать!
Буквально прыжком оказываюсь за спиной нарка с кастетом и, вцепившись в его шею, с хрустом ломаю позвонки. Заваливается на брусчатку уже безвольным мешком костей. Мертвым мешком.
Один на один.
У него – нож, у меня – лишь саднящие пальцы и выведенная из строя правая рука, плетью повисшая вдоль тела. Я ранен, он – нет. Минус на минус…
Замешкался, не понимает. От одного тела к другому взглядом…
Подбираюсь ближе. Решение приходит неожиданно быстро. Замахивается ножом, и я, намерено подставившись, позволяю ему всадить лезвие мне в бок так, чтобы скользнуло по тканям, но не коснулось органов – иначе не отнять. Отшатываюсь назад и, выдернув железку, тут же оказываюсь рядом с ним, чтобы всадить под ребра, по рукоять утопить в крови и так и оставить ее там, оттолкнув тело, все еще таращащее в удивлении глаза.
Как в замедленной съемке: кровь окрашивает его подбородок, струями стекает на грудь, и… я понимаю, что только что сделал.
Запоздало. Осознание. Вместе с болью.
Слишком быстро произошло. Отшатываюсь назад, подволакивая поврежденную ногу, и едва не спотыкаюсь о тело того, кто склеил ласты первым. С опухшим фиолетовым лицом и огромным вывалившимся языком. Он так и не разжал стискивающие горло пальцы.
Знать бы еще, знать бы наверняка, почему так. Почему моя кровь…
Морщусь, понимая, что картинка прилично плывет, и опускаю взгляд вниз. Карман куртки пропитался кровью, и она, просачиваясь, капает на штанину. Поморщившись, приподнимаю ткань, чтобы убедиться, что рана не слишком серьезная, и вспоминаю про еще одного, в капюшоне.
Что будет, если он вернется? И его тоже?..
Сглатываю, но в глотке все равно сухо.
Кое-как согнувшись и зажимая рану рукой, поднимаю нож и, обтерев его о некогда светлые джинсы, возвращаю в ножны.
Уходить. Скорее уносить отсюда задницу и, забившись в отель, зализывать раны.
Правая кисть отказывается функционировать, и сразу не поймешь, ушиб или переломы. Сразу и не поймешь, что произошло…
Оглядываюсь еще раз.
Раз, два, три… Четвертый на крыше. Повезло ему или мне?
Выдыхаю, и ребра отчего-то сковывает тупой опоясывающей болью.
Пропустил удар? Или просто… отдышаться бы.
***
Стоило бы передвигаться быстро, держась в тени. Но относительно первого мне не позволяют кровоточащие раны, а второе… Именно желание остаться незамеченным завело меня в ту проклятую подворотню.
Поэтому шатаясь, словно пьяный, тащусь по главной улице. Пустынной, как и вся Тошима. Пустынная, но отнюдь не заброшенная, не покинутая. Проклятая. Проклятая вечным непрекращающимся дождем, реками крови и Иль Ре. Только проклятие ли это? Проклят ли тот, кто вырезает гниль?
Отрицательно мотаю головой, отгоняя от себя чертову прорву неправильных мыслей. Мне нельзя так думать, мне вообще нельзя о тебе думать. Хотя бы потому, что я не сопливая дурочка, которая верит в принцев и в то, что сиськи действительно вырастут. Хотя бы потому, что меня послали в эту дыру снести твою башку, занять твое место. Ты, наверное, и тогда будешь ухмыляться, а губы застынут, выплюнув презрительное «мусор». Да, скорее всего так и будет, когда мы встретимся в колизее… А если ты? Что, если ты срежешь мою тупую головенку, что вероятнее всего? Будет ли мне страшно?
Поднимается ветер, пробирает до костей. Втягиваю голову в плечи и, накинув капюшон, невольно шмыгаю носом.
Выходит, все же сопливая.
Боль в пояснице давит вырвавшуюся было усмешку.
Не думать. Вообще ни о чем не думать, ибо как только в моей голове начинают крутиться шестеренки мыслительного процесса, так наваливается все разом. «Игура», то, что случилось с Кеске, потому что я не смог… Не смог уберечь его и позволил остаться в городе. За то, что поддался слабости. За то, что так жаждал отвлечься, сбросить груз хотя бы на пару часов. За то, что ввязался в игру, которую затеял ты. Или я? Кто из нас? И когда это началось? Когда я дал тебе на барной стойке или когда ты ушел, ляпнув что-то о моих глазах?
Помню каждое мгновение. И ядовитое «мразь всегда пресмыкается», и вкус твоей кожи.
Особенно вкус. Пару недель прошло, а он, кажется, все так же пощипывает язык.
Нельзя было… Понимаю это так же ясно, как и то, что мне придет окончательный пиздец, если не доберусь до отеля как можно скорее.
Только уже ноги не идут.
Только уже выцвело совсем, а за мной тянется приметный след.
Только обманчивую тишину ночи разрезает до боли знакомый лязг. Лязг стальных когтей.
Близко. Слишком близко, чтобы успеть спрятаться. Поздно.
– Киса? – удивленно выдает белобрысый придурок с низко надвинутым на глаза капюшоном. Придурок, вынырнувший буквально из ниоткуда, из неприметного закоулка прямо за моей спиной.
Выдыхаю, прикрывая глаза.
