Сжимаю челюсти и, повернув голову набок, едва сдерживаю истерический смешок, когда понимаю, что он мог зашить меня сразу же, как притащил сюда. Но нет, тогда бы мне пришлось пропустить все это, а ты же не мог допустить, чтобы я так легко отделался, верно?
Третий или четвертый стежок.
Ткани немеют, становится не так противно. Закрываю глаза, старательно отвлекая себя целым ворохом не разобранных, скатанных в тугой комок и упрятанных в дальний уголок подсознания мыслей.
Почему ты помогаешь мне? Пусть даже с изрядной долей издевки и явно рассчитывая отхватить кусок в конце. Зачем это? Нравится играть со мной или же ты все никак не можешь насытиться моей дерзостью? Сама мысль о том, что кто-то может не испытывать благоговейного страха при виде твоей задницы, обтянутой черной кожей, заводит тебя, будоражит кровь? Поэтому латаешь сейчас? Поэтому вернулся, когда меня вырубило, и наверняка притащил сюда, закинув на плечо, как мешок с дерьмом.
Усмехаюсь, и игла замирает на секунду.
– Смешно?
– Вроде того.
– Отчего же?
– Хочешь потрепаться?
– Почему нет?
– Потому что с врагами не принято вести светские беседы.
Еще один стежок, натяжение нити. Сколько еще?
– С ними, должно быть, принято жарко трахаться, – как бы так, между делом, произносит даже без ставшей привычной тонкой издевки. От этого не задевает, лишь царапает вскользь.
Хмыкаю и нашариваю бутылку.
Все настолько перемешалось, что стоило бы разобраться, как следует покопаться в себе, но… Я выбираю пьяный угар со всеми вытекающими. Слишком много всего, трещит по швам. Взять передышку.
Забавно, что каждый раз, когда кажется, что вот-вот башка расколется надвое, а небо рухнет, огрев меня по затылку острой звездочкой, я сталкиваюсь именно с тобой. И падаю, падаю, падаю…
– Верно. Тогда зачем притащил сейчас?
– Выглядел слишком жалким.
– В меценаты подался?
– Вроде того.
– Кормил бы лучше кошечек, – проговариваю, ощутив, как резануло чужой жалостью.
Но жалостью ли? Жалеют ли, стремясь сделать еще больнее, помучить как следует?
Заканчивает с бедром и, нагнувшись, перекусывает нитку. Нагнувшись так, чтобы дыханием коснуться моего члена.
Холодок пробегает в районе ребер и, обогнув грудную клетку, застывает где-то под лопатками.
Поворачиваюсь, приподнимаясь, умастив затылок на согнутой в локте руке, чтобы увидеть преотвратную ухмылку и кончик языка, медленно коснувшийся открытой головки. Дразнит, проводит еще раз, и я поджимаю губы.
Понимаю, что, хочу я того или нет… Не так даже – несмотря на то что я не хочу, у меня встанет. Уже стоит, наливаясь кровью, приподнимаясь, касаясь его губ.
Еще одно короткое, почти сухое прикосновение, и он выпрямляется, рывком закинув мою здоровую ногу себе на пояс, подтянув поближе, так чтобы холодная пряжка уперлась прямо в мою задницу, а заклепки впивались в нежную кожу на внутренней стороне бедра.
Лучше тьма. Тьма под сомкнутыми веками. Но так куда острее все, куда мучительнее представлять, а не видеть.
Принимается за вторую рану, склоняется пониже и левой рукой опирается на выступающую бедренную косточку. Неприятно. Но куда неприятнее холодный металл, протискивающийся под кожу.
И то и другое терплю. Терплю и представляю, что будет, когда он закончит.
– А дальше? – срывается само собой, наверное, потому что я слишком увлекся своими мыслями. Увлекся, вслушиваясь во все нарастающий бой барабанов в висках. Все дешевое пойло виновато. Добавим в бочку пару литров усталости, засыплем прогрессирующим психозом, нехваткой сна…
– Когда дальше? – спрашиваешь вскользь, отрываясь от раны, чтобы смочить и протереть иглу чистой салфеткой.
Рана уже почти не кровит, и только когда стежки стягивают ее края, выступают алые капли.
– Когда ты закончишь. Что потом?
Хмыкает, снова прокалывая потерявшую чувствительность кромку кожи.
– Следовало бы наказать тебя за неосторожность.
– Следовало бы?
Язык распух и едва шевелится. Кажется, снова уплываю куда-то, раскачиваясь на легких волнах алкогольных паров.
– Я не стану этого делать.
– Снова милостыня?
– Назовем это благотворительным сексом.
Просто распирает от желания заржать в горло, схватиться за голову и сжимать ее изо всех сил, чтобы не развалилась на части.
Молчу, то и дело покусывая будто бы пластмассовый язык, и просто жду, когда он закончит. Жду и отчего-то прокручиваю в голове все еще раз. С самого начала…
С самого раннего утра, начавшегося с пары глотков воды и пропавшего Рина, с мелкой потасовки за тройку бесполезных восьмерок, с желчного осознания того, что Кеске, возможно, уже не помочь.
Дальше – круче. Каратели. Подворотня, в которой так и останутся лежать уже окоченевшие отморозки. Никогда раньше… Ты был чертовски неправ тогда. Нету его, выбора. Нету.
А теперь что? Теперь я могу сказать, что лучше тебя? Лучше карателей и Арбитро?
– Я бы хотел отмотать назад и вместо всего этого дерьма сразу наткнуться на тебя.
– И что тогда?
– Тогда не было бы этого.
Пальцы слепо шарят по торсу и натыкаются на только что заштопанную, выпуклую, шершавую от грубых ниток полоску на боку. Провожу по ней, надавливаю…
– Всего лишь царапина.
– Всего лишь три трупа.
