– Понятия не имею. – И человек со слуховым аппаратом пошел прочь.
В бельэтаже, где проходил конгресс, находился ближайший внутренний телефон.
На коммутаторе ответили, что фамилия доктора Ингрэма все еще числится в списке проживающих в отеле, однако в его номере никто к телефону не подходит. Питер позвонил главному кассиру:
– Скажите, доктор Ингрэм из Филадельфии уже выписался?
– Да, мистер Макдермотт, всего минуту назад. Он еще не вышел из вестибюля.
– Пошлите кого-нибудь, чтобы попросили его задержаться. Я уже спускаюсь.
В вестибюле Питер увидел доктора Ингрэма, который стоял рядом с чемоданами, перекинув через руку плащ.
– Чем на этот раз озабочены, Макдермотт? Если хотите получить благодарственный отзыв об отеле, то, боюсь, вам не повезло. И кроме того, мне нужно поторапливаться к самолету.
– Я узнал, что вы подали в отставку. И пришел сказать, что мне очень жаль.
– Думаю, они без меня обойдутся. – Из Большого бального зала, двумя этажами выше, донеслись аплодисменты и веселые возгласы. – Похоже, что уже обошлись.
– Вам обидно, что дело приняло такой оборот?
– Нет. – Маленький доктор уставился на свои ботинки, потом шаркнул ногой и проворчал: – Неправду ведь говорю. Чертовски обидно. Конечно, глупо жалеть, но не могу ничего с собой поделать.
– Думаю, на вашем месте любому было бы несладко, – сказал Питер.
Доктор Ингрэм резко вздернул голову.
– Моя карта еще не бита, запомните это, Макдермотт. И я не должен себя жалеть. Всю жизнь я был педагогом, и мне есть чем гордиться: немало моих учеников вышли в люди – к примеру, Джим Николас и другие; есть методы лечения, названные моим именем; мои труды стали пособиями для студентов. Это весомо, солидно. А то, – и доктор Ингрэм кивнул в сторону Большого бального зала, – все глазировка.
– Я и не представлял себе…
– Немного глазировки, конечно, не мешает. Это даже начинает нравиться. Я ведь хотел стать президентом. И я был рад, когда меня избрали. Это ведь значит как бы получить одобрение людей, чье мнение ты ценишь. По правде говоря, Макдермотт – одному Богу известно, зачем я все это вам говорю, – мне чертовски обидно, просто кошки на сердце скребут, что я сегодня не там, в зале. – Доктор Ингрэм умолк и взглянул вверх – туда, откуда вновь донеслись звуки праздничного веселья. – Бывает, однако, в жизни и так, что приходится делать выбор между тем, чего ты хочешь, и тем, во что ты веришь. – И маленький врач буркнул: – Некоторые мои друзья считают, что я вел себя как идиот.
– Защищать свои убеждения вовсе не значит быть идиотом.
Доктор Ингрэм посмотрел прямо в глаза Питеру:
– Но вы, Макдермотт, не стали их защищать, когда вам представилась возможность. Вы слишком беспокоились об отеле, о своей должности.
– Боюсь, вы правы.
– Ну, раз у тебя хватило смелости признаться в этом, сынок, то скажу тебе кое-что. Такое с каждым может случиться. Было и у меня, что я оказался недостоин своих идеалов. Все мы одинаковы. Но иной раз жизнь дает человеку возможность вторично проявить себя. Если такое случится, не теряйте ее.
Питер подозвал посыльного.
– Я провожу вас до дверей.
Доктор Ингрэм покачал головой:
– В этом нет необходимости. Не будем разводить антимоний, Макдермотт. Мне противен и этот отель, и вы сами.
Посыльный выжидающе смотрел на него. И доктор Ингрэм сказал:
– Пошли.
Во второй половине дня Огилви еще раз поспал в тени деревьев, за которыми был спрятан «ягуар». Проснулся он, когда оранжевый шар солнца коснулся кромкой гряды холмов, тянувшихся к западу. На смену дневной жаре пришла приятная вечерняя прохлада. Огилви быстро поднялся, понимая, что скоро пора будет двигаться в путь.
Прежде всего он послушал радио. Ничего нового в программе новостей не сообщили – лишь повторили то, что он уже слышал ранее. Весьма довольный этим обстоятельством, Огилви выключил приемник.
Затем он вернулся к ручью, бежавшему за рощицей, и освежился, поплескав водой на голову и на лицо, чтобы окончательно прогнать дремоту. Быстро перекусив остатками продуктов, Огилви наполнил термосы водой и положил их на заднее сиденье, рядом с пакетом, где оставались сыр и хлеб. Не бог весть что, но достаточно, чтобы продержаться в течение ночного перегона. А Огилви решил не делать остановок без липшей надобности до следующего утра.
Его путь, рассчитанный и продуманный еще в Новом Орлеане, пролегал в северо-западном направлении, через оставшуюся часть штата Миссисипи. Затем ему нужно будет пересечь западную оконечность Алабамы и через Теннесси и Кентукки ехать прямо на север. От Луисвилла он свернет на запад, к Индианаполису, и пересечет Индиану. Затем въедет в Иллинойс близ Хэммонда, откуда рукой подать до Чикаго.
В общей сложности Огилви оставалось покрыть еще семьсот миль. Слишком большой отрезок пути для одного перегона, однако Огилви подсчитал, что к рассвету можно добраться до Индианаполиса, где, как ему казалось, он будет в безопасности. А оттуда до Чикаго всего двести миль.
