Мы выстроились в ряд, я встал рядом с Изабель, она взглянула на меня и улыбнулась, а у меня от всего этого вылетело из головы, как нужно улыбаться, и она, почуяв неладное, оглядела меня и заметила мою красную ладонь, потом колено, затем подняла взгляд на мою промежность, на грудь, на мамин парик, и глаза ее расширились так, что, казалось, заняли все лицо, оставив лишь губы, и она прошептала мое имя с вопросительным знаком на конце, и я кивнул и хотел улыбнуться, но сам почувствовал, что вышла лишь глупая ухмылка, дебильная усмешка мачо, и ее лицо исказилось – видно было, что не от гнева, а от разочарования, и тогда… тогда она вытянула руки, как две когтистые лапы, и, вцепившись в мой лифчик, содрала его с криком: «А это не девочка!» – и, когда приклеенные чашечки оторвались от кожи, меня обожгла такая невыносимая боль, как если бы Изабель полоснула мне по груди тупой пилой, и она крикнула: «Смотрите!» – и стянула с меня парик, и восемь клуш справа и слева от меня запищали от удовольствия, а в зале зашумели и загоготали, и побелевший от ярости Ричард вскочил и крикнул мне «Педик!», и из моей раны струилась кровь, и твой парик валялся на полу среди рукавичек для мытья, и я сбежал со сцены, и выбежал из отеля, и впервые в жизни возненавидел Изабель всем сердцем, по-настоящему. Я ее ненавидел. Как хорошо, что между нами все кончено.
Цифра 3 – все равно что две груди, если смотреть сверху. С приставной лестницы. Или снизу. Если лежишь на песке лицом вверх. Или все равно что губы, которым ужасно хочется целоваться. Если смотреть сбоку. А цифра 1 очень напоминает букву I – Изабель. Так что ты понимаешь, почему я, прибежав пять минут спустя на пляж к свае номер тринадцать, не мог не думать об Изабель. Я захватил с собой мяч. Ты же знаешь, я брал его с собой всегда, когда злился. И до сих пор так делаю. Когда злюсь или расстраиваюсь так сильно, что грусть превращается в ярость. А это почти одно и то же. Хотя и не совсем. Тогда я был просто зол. Я ненавидел Изабель. И принялся изо всех сил бить мячом по свае, стараясь попасть между двумя вырезанными на ней цифрами тысячу раз. Я был так зол, что тысячу раз попал в цель. Слева, справа – неважно. Если мне когда-нибудь доведется играть в финале Лиги чемпионов, нужно будет устроить так, чтобы прямо перед матчем разозлиться на девчонку. Тогда мы выиграем со счетом тысяча – ноль.
На мне были только дурацкие плавки Брик и больше ничего. На груди, там, где был приклеен лифчик, пылали красные полосы. Скотч между ног я отодрал. Удовольствие то еще! Но задышалось свободнее. Я мог бы переодеться, но не хотел наткнуться на Либби или Брик по пути в свою комнату. А на Пел – тем более. Я не нуждался ни в сочувственных объятиях, ни в дурацких замечаниях. Я не хотел, чтобы меня утешали. Я сам не знал, чего хотел. Разве что уйти с Феликсом в море. Или уплыть с Валпютом на остров на другом конце света. Но больше всего мне хотелось побыть одному. Раз уж рядом не было папы.
