– Я ни секунды больше не мог оставаться в этой больнице, – сказал папа. – Хочу быть с вами. Сын, ты выглядишь потрясающе!
– Это он мне дал, – сказал я и показал на агента.
Они с папой пожали друг другу руки.
– Кёйпер, – сказал агент. – Представитель «Аякса».
– Отец, – сказал папа. – Представитель Коса.
Они улыбнулись друг другу. Папа потрепал мне волосы.
Двери отеля распахнулись, оттуда выбежал Ричард и со сжатыми кулаками набросился на меня.
– Ты гнусный… гнусный!..
Папа и Кёйпер схватили его и плавным движением забросили в такси. Папа захлопнул дверцу, и такси, весело гудя, съехало с дюны. Все трудности разрешились.
Я пытался смотреть на происходящее папиными глазами и думать как он. От этого все выходило еще круче. Вот представь: лежишь ты две недели в больнице, первую неделю до смерти боишься умереть, вторую – до смерти скучаешь. Ты сбегаешь из больницы раньше положенного, доезжаешь на такси до своего отеля, где обычно царят тишина и спокойствие и останавливаются неторопливые пожилые люди, слышишь гремящий оттуда рок-н-ролл и видишь в дверях сына в компании прелестной девочки и в новехонькой форме «Аякса» в придачу. Двери распахиваются, какой-то сумасшедший пытается укокошить твоего сына. И вот ты заходишь внутрь. Отель забит до предела, до самой крыши, и ясно, что все гости подшофе: они радостно визжат и выплясывают, как медведи на сковородке. Повсюду расхаживают незнакомые темнокожие парни в ярко-голубых футболках и продают чай с ромом, чуть поодаль, за столиком, сидит Фоппе де Хан, восемь разъяренных девчонок гуськом топают к выходу, а на сцене стоит твой повар, которого ты считал дряхлым стариком, и зажигает по полной. Как тут не поразиться!
Валпют и вправду раздухарился. Неудивительно: он ведь из эпохи паровых двигателей. Рядом с ним на барном стуле стоял его катушечник, около катушечника – микрофон, а еще один микрофон повар держал в руках, подпевая своим старым шлягерам. Я было испугался, что он принес все катушки, и на весь зал вот-вот прогремит мой голос, а кто знает, о чем именно я буду рассказывать… Или хуже того, все мои записи стираются в эту самую минуту – поди пойми, как работает эта штука. Но Брик позже рассказала мне, что сама принесла магнитофон из моей комнаты и отложила мои пленки в сторону. Валпют специально попросил ее обращаться с ними поосторожней. Молодец он!
– А теперь, – прокричал в микрофон Валпют, – специально для наших друзей из Тувалу я исполню песню «Солнце, бэби, солнце».
Тувалийцы радостно заулюлюкали. Акелей забрался на сцену, встал рядом с Валпютом и запел песню вместе с ним. На безупречном голландском.
Тут последовала инструментальная вставка, и Валпют с Акелеем стали переговариваться друг с другом на тувалу. Валпют переводил.
– Я спросил у Акелея, откуда он так хорошо знает эту песню. Говорит, его бабушка научила.
Они обменялись еще парочкой слов. На лице у обоих отразилось удивление.
– Он говорит, что эту песню написал его дедушка. Но такого не может быть, потому что ее написал я. Пятьдесят лет назад. Когда был на… Погодите…
Опять тувалу. На этот раз я разобрал два слова – Вилли и Валпют. И вдруг Валпют и Акелей, как два магнита, бросились друг к другу в объятия и разрыдались. Затяжно всхлипывая. Слышно было отлично – микрофон стоял рядом.
Музыка продолжала греметь, и перед самым концом инструментального соло Валпют высвободился из объятий и закричал:
– Вы только послушайте! Эту песню написал я, я, Вилли Валпют, но он сказал, что ее написал его дедушка, и тогда я спросил, как его звали, но он знает только его имя – Вилли. Это же я! Я – его дедушка! Акелей – мой внук! Я тут стою и пою со своим собственным внуком! Тувалу… here we come![24]
Если такое происходит у тебя на глазах, на сцене твоего отеля, с твоим поваром, после чего твоя пятнадцатилетняя дочь запрыгивает на сцену и принимается целоваться с Акелеем, а за барной стойкой твоя старшая дочь целуется с мрачным завсегдатаем Феликсом, а в углу зала твоя младшая дочь скармливает толстенную рыбину тюленю в мокром спальном мешке, солнце-солнце, бэби-бэби, – то тебе остается только покачать головой и сказать:
– Кос, сынок, что бы ты делал без своих сестер?
Именно это папа и сказал.
