Я попытался представить, что бы он сделал на моем месте. Картина возникала ужасная. Дело в том, что, по-моему, он бы рассмеялся. Нахохотался бы до чертиков, а потом подбежал бы к тебе и сказал: «Какая же ты все-таки милая злючка, и какой же я все-таки ужасный врун, и как же я все-таки тебя люблю! Иди обниматься!» А ты бы ответила: «Хорошо, что ты не перестаешь меня удивлять, раз за разом». И прыгнула бы к нему на шею. Эту сцену я наблюдал не раз. Поэтому, тысячу раз вмазав мяч между грудями Изабель, я подошел к свае и поцеловал ее в губы. По-настоящему. В ее твердые деревянные губы. Но твердыми они мне не показались. Просто не нужно целоваться до потери сознания. Потом я уселся на мяч и уставился на море. На холод мне было наплевать. Оно того стоило. Только вот что именно?
Не знаю, сколько я там просидел, но солнце зашло, из-за дюн поднялась луна, чайки уснули, спрятав клювы в перьях, а в отеле на полную катушку загремел рок-н-ролл. Вроде того, что слушает Валпют. Конкурс закончился. Вероятность моей победы была нулевой. Мне хотелось прокрасться в отель через заднюю дверь и нырнуть в постель. Незаметно. Должно получиться. Праздник в полном разгаре, сестры и все прочие знакомые наверняка так заняты, что не станут ко мне приставать. Ни чтобы утешить, ни чтобы сообщить, какой я лох. Что они обо мне думали, я не знал. Ничего, наутро узнаю.
Я поднялся с мяча, окоченевший и одеревеневший, как свая номер тринадцать, как вмерзший в лед дохлый журавль, как… ну не знаю… как нога, на которую наложили шину. И услышал мандолины. Музыка не из отеля доносилась, а играла у меня в голове.
И тут меня позвал чей-то голос. Не в голове – по-настоящему. Самый прекрасный голос на свете. Он доносился с дюны. Там, на верху лестницы, стояла Изабель. В халате. С почетной лентой через плечо. Надпись на ленте было не разобрать. У нее за спиной висела луна. Казалось, будто Изабель вырезана из черной бумаги и приклеена на ее серебристый луч.
– Кос! – позвала она.
Видела она меня прекрасно: луна светила мне прямо в лицо. Я был вырезан из серебристой бумаги и наклеен на черные волны. Сквозь мандолины пробивался шум прибоя.
Не поверишь, на мгновение я подумал: нужно сначала показать ей, как я разозлился, пусть знает, как подло она со мной поступила! Вот что я подумал. Но не сделал. Этому я у вас с папой научился: не делать так.
– Эй, милая злючка! – сказал я.
– Эй, врун! – сказала она.
Так и сказала, честное слово. И я понял, что это моя девочка.
Я подбежал к лестнице и остановился у нижней ступеньки. Изабель по-прежнему стояла наверху. Ромео и Джульетта. Она на балконе – я внизу. Шекспир. (Говорил же: я в хорошей школе учусь.)
– Я тебя повсюду искала, – сказала она.
– Прости меня, – сказал я.
– За что?
– За все.
– А ты – меня.
И тут я взбежал по лестнице. Я ничего не боялся. Но прежде чем я смог ее поцеловать, она вытащила из-за спины свернутый в рулон лист и сунула мне в руки. Мы вместе его развернули. Чек на пять тысяч евро. Она победила. Фоппе де Хан не только в футболе разбирается, но и в девочках тоже.
– Это тебе, – сказала Изабель.
– С ума сошла?
Я отвел от себя чек.
– Если бы я тебя не разоблачила, ты бы победил. Точно.
Она попыталась отдать мне чек, но я опять его отстранил.
– Это не тебе, это для отеля, – сказала она.
Я замотал головой.
– Взаймы, не просто так. Отдашь, когда дела пойдут лучше.
Изабель прижала чек к моей груди, я его оттолкнул, она толкнула его обратно – в общем, пошла такая дружеская возня, и дело было уже не в деньгах этих несчастных, мы развеселились, и когда она поняла, что я все-таки гораздо сильнее, то применила коварный прием: поцеловала меня. Прижалась ртом к моему рту и провела языком изнутри моих губ. Вкус крапивного чая с медом. В который плеснули побольше рома. Я положил руки ей на спину, она обняла меня за шею. С востока налетел ветер и сдул чек с лестницы.
– Ой-ой-ой-ой-ой! – завопил я.
– Ой-ой-ой! – завопила Изабель.
Она схватила меня за руку, и мы сбежали по лестнице на пляж. За пятью тысячами евро. Чек упал на песок возле сваи номер тринадцать. Я поднял его.
– Ладно, – сказал я, – беру деньги взаймы. Но обязательно отдам. Когда дела пойдут лучше.
Мы начали складывать чек с двух сторон. Как простыню. А сойдясь вместе, опять поцеловались. На этот раз я был первым. Изабель закрыла глаза. Ей все равно – она же и так все видит. Мы прижались друг к другу, и чек оказался зажат между нами – надежней места для него не найти. Целовались мы очень долго и… Это никого не касается. Да я и объяснить-то не смогу.
Я сказал:
– Деньги я обязательно верну, как можно скорее, а вот твои поцелуи оставлю себе. Дареное не возвращают.
