К нам подошли двое тувалийцев и предложили напитки. Мы все четверо взяли по бокалу зеленого чая, а ребята плеснули в них немного темно-коричневого:
– Ром. Еще рома?
Папа и Кёйпер посчитали, что нам с Изабель пить ром рановато, и Изабель поставила бокал обратно на поднос, но я осушил свой одним глотком. Ты бы видела их лица!
– Вот так, – сказал я и подмигнул папе. – Пожалуй, можно и еще.
И я взял бокал Изабель.
Папа сразу меня раскусил. Как обычно. Понял, что ром не настоящий.
– С каких это пор, – спросил он, – у нас появились розовые салфетки?
От закусок Изабель тоже отказалась. Потому что они были на зубочистках.
И вот стоишь ты, то есть папа, со своим тринадцатилетним сыном, лакающим ром, который на самом деле не ром, а неизвестно что, и к этому сыну подлетает красивая женщина лет сорока и говорит:
– Кос, я так смеялась, когда ты был на сцене! Так смеялась!
И заглядывает тебе – то есть папе – прямо в глаза, и спрашивает, как тебя зовут и где ты прятался все эти годы, все годы, что она тебя искала, и добавляет:
– Я немного под хмельком. Это все ваш крепкий ром.
И смеется, и говорит, что ее зовут Тамар. И вот тогда ты слышишь мандолины. Папа услышал мандолины. Я смотрел на все его глазами и думал то, что он думал, и слышал то, что он слышал. Мандолины. Точно говорю. Можно подумать, мандолины играют на каждом углу. То их в жизни не услышишь, то наяривают целый день без умолку.
Папа пригласил Тамар присоединиться к нам, она согласилась, и тут к нам подошел Фоппе де Хан, и Кёйпер сказал ему:
– Это Кос. У нас на него большие виды.
Что он еще говорил, я не знаю, потому что Изабель захотела танцевать. Солнце-солнце, бэби-бэби, солнце-солнце.
А когда праздник закончился, и все гости ушли, и ты остался за столиком наедине с этой красавицей Тамар, то единственное, что омрачало твое счастье, – какой-то грубиян, который вместе с двумя амбалами – один слева, один справа – не отрывал взгляда от песочных часов. И вот ты видишь, как твой сын с подружкой, той самой симпатичной девочкой с футбольного поля, подходят к ним и хлопают по столику чеком на пять тысяч евро и четырьмя пятисотками, и вдобавок переворачивают вверх дном кассу, так что монетки танцуют по столику, и твой сын, спокойный, как удав, говорит:
– Мелочь – это тебе на новый фотоаппарат, Гусь.
И эти трое уходят, поджав хвост. А ведь до того, как ты угодил в больницу, на тебе висело семь тысяч долгу. Вот тогда ты думаешь, что сошел с ума. Свихнулся. От счастья. Я думаю, что папа так думал. И тогда ты берешь и сжимаешь руку женщины, сидящей рядом с тобой. Я думаю, что папа так и сделал.
Мы убрали, вымыли посуду, все вместе. Папа тоже помогал. Мы были против, но его это не остановило.
И мы устроили свою собственную вечеринку. Либби с Феликсом разливали напитки, Акелей втиснулся между Брик и Валпютом, остальные тувалийцы подошли наконец познакомиться с папой и Тамар, я сидел рядом с Изабель, а Пел появилась попозже, потому что укладывала Лена спать.
Папа спросил, где Йохан. Я ответил, что его пригласили обслуживать королевский фуршет.
– Я же говорил: молодец он! – сказал папа.
Изабель всех удивила: показала нам видео пенальти, которое я забил, когда мы стали чемпионами. Все захотели посмотреть. Все, кроме меня. Изабель подключила свой мобильный к телевизору в углу, и мы увидели, как я положил мяч на отметку, но, заметив, что папа рухнул на землю, испуганно оглянулся, закричал и, как попало пнув мяч, кинулся к папе, а Изабель ничего не заметила и продолжала следить за мячом, и мы увидели, что вратарь испугался моего крика и сначала посмотрел на меня, потом вбок на папу, а на мяч – забыл. А тот просто-напросто прокатился у него между ног и закатился в ворота. Конец.
Мне все это показалось ужасным, но тувалийцы, не зная, что происходило за кадром, катались по полу от хохота. И показывали пальцами на Акелея. Они что-то кричали ему, и я заметил, что Валпют чуть ли не рассердился на них за то, что они оскорбляют его внука, но, к счастью, Феликс вовремя вставил:
– А, c’est comme ça, mon cher Кос, так ты и за гол, и за титул должен сказать merci своему papa![25]
У папы отпала челюсть, да так, что, посвети туда фонариком, можно было небось увидеть, что его сердце опять как новенькое. И что в таком случае тебе остается делать? Когда ты внезапно понял, что дети все это время голову тебе морочили? Смеяться! Хохотать до слез. По крайней мере, если ты мой папа. И ты говоришь, что нет ничего лучше розовых салфеток, и на следующее утро встаешь пораньше, чтобы доделать все дела, которые за две недели никто так и не переделал. Так мой папа и поступил.
Вчерашний день и вправду выдался идеальным. Лето в мае. В такой день радуешься, что живешь у моря: сплошная свежесть вокруг. На тростнике в дюнах и на стульях террасы еще не высохла роса, из-под земли выползает громадное солнце. Воздух ласково пощипывает кожу.
