Я быстро уладила с Шарли проблему официантов. Он не оценил в полной мере, что влечет за собой его инициатива. Но новая терраса имела большой успех, и посыпались заказы столиков. Значит, ужин у бассейна будет подаваться до середины сентября. Все выходные Шарли приставал ко мне, чтобы я наконец-то выяснила у Василия, какие у того планы насчет нас. Всякий раз я ему отвечала, что он сам может его спросить, если он такой смелый и нетерпеливый, потому что он каждый вечер кормит Василия ужином за столиком Джо. Шарли отвечал, что делает это, чтобы усыпить его бдительность, продемонстрировать, что в «Даче» все окей, а мы – продуктивная команда. Они говорят о всякой ерунде, и их обмен репликами касается только кухни. За кухню я была спокойна, уверенная, что Шарли делает все наилучшим образом. Но обсуждать принципиальные вопросы была обязана я, ответственность лежала на мне.
В понедельник утром я была в кабинете, когда, к моему глубокому изумлению, туда вошел Василий. Он снова надел темно-синий костюм, с которым расстался на выходных, и он был серьезен. Мне сразу стало неуютно.
– Можешь сегодня утром освободиться и поехать со мной, Эрмина? Ты мне нужна.
Нечего раздумывать, я обязана идти с ним, подталкивал меня внутренний голос, хотя все во мне противилось, поскольку я слишком хорошо понимала, что меня ждет. Это висело над нами с момента его появления в отеле.
– Дашь мне пару минут?
– Жду тебя на улице.
Он выскочил из кабинета. Я вызвала Амели и попросила подменить меня на время моего отсутствия. Она поинтересовалась, когда я буду обратно, я ответила, что не имею ни малейшего представления и пусть она притормозит с вопросами. Я схватила сумку и умчалась, забывая даже здороваться с попадавшимися по пути клиентами. Василий ждал меня у арендованной машины. Как только я вышла из отеля, он сел за руль, я села рядом. Он надел темные очки и тронулся с места без единого слова. Я не хотела, чтобы он ехал этой дорогой, но машина покатилась именно по ней, а он с осунувшимся лицом уставился прямо перед собой. За двадцать лет он не забыл, куда ехать. Часовня Сен-Веран. Мост через Калавон. Люмьер. Подъем к Гульту. Он ни секунды не колебался, знал, где свернуть, а где сбросить скорость. Через десять минут мы были на месте. Все так же молча он вышел из машины, с усилием вздохнул и двинулся вперед. Я шла в нескольких метрах позади него. Ворота были открыты. На кладбище были только мы и трое работников похоронного бюро, ожидавшие нас. Я сделала несколько шагов по аллее и остановилась, обнаружив впереди Машин гроб. Я замерла, ноги подкосились. Я отказывалась признавать, что все кончено. Она должна была приехать, должна была назвать меня голубкой. Василий обо всем догадался, когда стих скрип гравия. Он подошел ко мне. Я не обращала на него внимания, я, словно в гипнотическом трансе, видела только Машу. Она была одна. Рядом с ней никого. Никто не провожал ее. Маша не может уйти вот так, в тишине и одиночестве. Это на нее не похоже.
– Прошу тебя, Эрмина, пойдем… Она хотела, чтобы ты была… Я ей это обещал.
– Почему? – спросила я совсем жалким голосом и не глядя на Василия. – Почему так, Василий? Она заслужила большего, самого прекрасного.
– Она не хотела ничего большего… она ушла с моим отцом.
Маша умерла вместе с Джо, я не желала этого замечать или, точнее, не желала принимать. Я сделала первый шаг, потом второй. Мы прошли всю аллею плечом к плечу. Она нас ждала. Значит, это правда, Маша умерла. Умерла. Я никогда больше ее не увижу. Наконец-то я это осознала и должна буду принять. Моя рука инстинктивно потянулась к гробу, но в последнюю минуту я ее отдернула. Нет, я не могла прикоснуться к холодному дереву.
Я съежилась, заплакала беззвучно и, если вдуматься, впервые после ее смерти. Низкий голос Василия тихо произносил какие-то русские слова. Я не понимала, что он говорит, но его интонации, сам ритм слов, их звучание разрывали душу. Он не отводил глаз от матери, но видел и разверстую могилу, где уже покоились его отец и сестра. Его одиночество поразило меня в самое сердце. Джо и Маша создали семью, и вот от нее не осталось никого, кроме него. Что он мог чувствовать в этот момент? Его любили мать, отец и, конечно же, младшая сестра, а теперь их всех больше нет. Он кивнул мужчинам, стоявшим вокруг могилы, а я запаниковала. Они пропустили веревки под Машин гроб. Я мысленно кричала: «Нет, нет, не надо еще, не надо прямо сейчас». Но их ничто не останавливало. Они начали медленно опускать гроб, дерево скрипело, противилось. Я закрыла рот ладонью, чтобы не зарыдать в голос – не позволю же я себе проявить горе, когда рядом со мной Василий хоронит мать. Имела ли я вообще право участвовать в этом торжественном семейном ритуале? В ритуале семьи, частью которой я не была. Эта мысль больно ранила меня, тем более что я никогда об этом не забывала. Не совладав с собой, я отступила на несколько шагов и приготовилась сбежать. Василий удержал меня, обняв за плечи:
– Останься.
