Время близилось к полуночи. Никогда еще я не задерживалась так поздно. Но я не могла сдвинуться с места в ожидании каких-то признаков жизни из библиотеки. После долгих колебаний, уяснив, что невозможно прождать всю ночь, я собралась с духом и пошла туда. Бесшумно открыла и закрыла за собой дверь. Никакой реакции. Горела только лампа на Машином столике. В воздухе плавал хорошо мне знакомый запах сигарилл Джо. Я сделала еще несколько шагов и увидела спящего на диване Василия. На кофейном столике – пустые бутылки из личных запасов Джо, которые он прятал в библиотеке жены, переполненная пепельница, коробка «Кафе крем», в которой оставалась единственная сигарилла – последняя для Джо? – и стопка альбомов с фотографиями. Одну из них он зажал в руке, и я решилась взглянуть на нее. Это было семейное фото, когда все четверо были живы и несчастье еще не обрушилось на них. Маша, элегантно меланхоличная, такая, какой я ее всегда знала. И Джо тоже такой же, с ухмылкой на губах, веселый, яркий. Эмма, которая пожирала брата влюбленными глазами, была восхитительна и излучала ослепительный свет. И для меня стало открытием, что у Василия могла быть такая жизнерадостная улыбка. Они были необыкновенно красивыми и счастливыми, эти четверо, картинка идеальной семьи, любящей и добившейся успеха благодаря усердному труду. Что от них осталось? Одинокий, скрытный мужчина, которому «Дача» стала чужой.
Он вдруг заворочался во сне, и я отошла подальше, испугавшись, что разбудила его. Он что-то говорил, я не могла разобрать что, но, судя по его исказившемуся лицу, он страдал. Я выключила лампу, надеясь, что это его успокоит. Перед тем как выйти из библиотеки, я посмотрела на него в последний раз: он тяжело перекатился на другой бок, не просыпаясь, снова что-то пробормотал, шумно вздохнул. Я неслышно закрыла дверь и вытерла мокрые щеки. Я была раздавлена усталостью… Пора идти домой, на маслобойню, и забыть этот день.
Придя в «Дачу» следующим утром, я несколько минут колебалась, а потом все же заглянула в библиотеку. К моему удивлению, дверь уже не была заперта, и я на цыпочках прошла вглубь. Все следы пребывания Василия исчезли: ни пустых бутылок, ни переполненной пепельницы, ни разбросанных фотоальбомов. В широко распахнутые окна врывался свежий воздух, и запах табака Джо тоже улетучился. Как будто вчера здесь ничего не происходило. Как если бы сцена, при которой я присутствовала, была плодом моего воображения. Сегодня обстановка в библиотеке была почти волшебной: свет, лежащий на поверхностях мелкими мазками, ароматы природы, порхающие золотистые блестки пыли, Машины книги с загнутыми уголками и пожелтевшей бумагой, фотографии, рассказывающие историю здешних мест. И тишина… успокаивающая, умиротворяющая. Библиотека вернула себе власть надо мной, я снова чувствовала себя здесь хорошо, чего не случалось с того момента, как я вошла сюда впервые после смерти Джо. Что тут изменилось за последние сутки? Как бы я хотела, чтобы все случившееся было только дурным сном, ночным кошмаром.
Я пошла на кухню, ожидая встретить там Василия, борющегося с похмельем. Между прочим, у меня оно тоже было, хотя, в отличие от Василия, я вчера не выпила ни глотка алкоголя в надежде смягчить боль. Его не было ни на кухне, ни на террасе. Зато на столе меня ожидал полный кофейник. За него следовало благодарить Василия, вне всяких сомнений. Ушел ли он в апартаменты родителей? Досыпал ли там на диване? Маловероятно. С другой стороны, вряд ли он был сейчас за пределами гостиничной территории. Не будь здесь горячего кофе, я могла бы подумать, что он не заходил на кухню или сбежал среди ночи, не предупредив нас. Кстати, разве не этого я хотела? Чтобы он уехал и ничего не менялось…
Ближе к полудню я вышла на крыльцо постоять на солнце. Чудеса да и только: я полюбила жару, мощные, обжигающие лучи, придающие коже ни с чем не сравнимый аромат, притом что я никогда специально не загорала. Маша часто повторяла, что это преступление – не пользоваться тем, как легко и быстро я загораю, тогда как ей приходится тщательно беречь свою фарфоровую кожу. Я подкалывала ее, утверждая, что у меня совсем нет времени, я слишком много работаю. Она вспыхивала и каждый раз приказывала мне сделать перерыв. Если бы она была с нами, я бы не стояла сейчас на крыльце, а взяла бы ее под руку и потащила к ее любимым качелям, где она бы устроилась в тени, а я бы растянулась рядом с ней на траве. Она бы запрещала мне ложиться в траву, повторяя «Голубка, тебя кто-нибудь укусит!», а я бы отвечала «Не беспокойся, насекомые меня не любят!». Я посвятила ей эту маленькую передышку и оборвала несколько увядших лепестков с ее олеандров.
