Том усмехнулся этой детской уловке, а вот мальчишка весь сжался и замотал головой:
— Не надо, не надо!
— Они не прогонят тебя, Бифф, если прекратишь доставлять гостям неудобства.
— Я больше не буду, — пообещал тот, видимо, не в первый раз.
— Не подводи меня, пожалуйста, — устало заключила Гвен, и призрак спрятался от стыда в темноте камина.
— Хвала Мерлину! — выдохнула старуха, пряча палочку и хватаясь за сердце.
— Не беспокойтесь, миссис Уэллс, вам нельзя волноваться. До вашего Съезда почётных колдуний ещё десять минут, вы всё успеваете, — уверила её Гвен, глянув на большие часы с римскими цифрами. — Камин свободен.
Тем временем Дорис доковыляла до рабочего места. Гвендолин бросила на неё страдальческий взгляд, но ничего не сказала. В этот момент их с Томом глаза встретились. Она вздрогнула то ли от неожиданности, то ли от хлопка аппарации в камине, и тут же отвернулась, приглаживая причёску.
Это было так на неё не похоже: Гвен поспешила к лестнице, не проронив ни слова. Том поднялся с места со странным ощущением незавершённости, вызванным, конечно, недопитым кофе, и трансгрессировал.
Надо признать, молитвы его были услышаны, и Гвен прекратила рассказывать многочисленные истории, только сдержанно здоровалась.
Тридцатого ноября, когда настало время продлевать срок проживания, она оставила Тому бланк и спряталась за стойкой. Приняв деньги, она кивнула и поспешно отвернулась, делая вид, что занята делами, как минимум, государственной важности.
Том тем временем холодел вместе с погодой. Строить из себя паиньку стало сложнее, чем когда-либо. Он не спал ночами, а по утрам появлялся на работе чернее тучи. Горбин то и дело бросал недовольные взгляды и что-то бубнил себе под нос.
Чтобы сойтись с зажиточными клиентами во мнениях, Тому теперь приходилось пускать в ход всю свою сосредоточенность, словно он выполнял ритуал из какой-нибудь воющей книги. В конце концов, он справлялся, он всегда справлялся.
Внутри между тем повисло тяжелое, гнетущее чувство. Неопознанное и ведущее войну. Том даже оставил в покое говорящее зеркало. Оно тоже почему-то перестало обращать на сожителя внимание, только однажды задумчиво протянуло: «Когда уже здесь появится кто-нибудь другой? Мне надоел твой унылый вид».
Вернувшись во вторник вечером в отель, Том замер в коридоре четвёртого этажа: откуда-то сверху доносился непривычно громкий голос Фоули, которая явно с кем-то спорила, не иначе. Том машинально двинулся на звук.
«Проверь вон ту лестницу. Тебе понравится». Он бесшумно поднялся по узким ступеням; незнакомая железная дверь приоткрыта, из щели веяло холодом. Он заглянул вовнутрь.
Снежинки сахаром укладывались на плоскую крышу здания, тонкая фигура ярким пятном светилась на фоне вечернего сапфирового неба. Гвен ходила взад-вперед с лиловой книжкой, в которую даже не смотрела, и самозабвенно декламировала:
«В котле золотом коварное варево
Брызжет, бурлит, кипит.
Выпей отвар и белое марево
Тебя целиком поглотит».
Что ж, по всей видимости, она до сих пор не бросила свои стишки, и профессор Бири в своё время в ней не ошибся. Вернувшись в номер, Том запер дверь и задумался. Увиденное воскресило в памяти череду не самых приятных воспоминаний.
Герберт Бири был вторым после Дамблдора преподавателем, у которого староста Слизерина не состоял в числе любимчиков. Поначалу профессор был более чем расположен к Тому, пророчил ему блестящую карьеру в Волшебной академии драматических искусств:
«С вашей-то внешностью, мистер Реддл!».
Том лишь вежливо отказывал. Такого рода комплименты его отнюдь не прельщали, напротив — с каждым разом внутри росло отвращение.
В начале пятого курса Бири в очередной раз попросил его остаться после урока и завёл пламенную речь:
— На днях я закончил работу над сценарием «Мохнатого сердца чародея» и хотел бы предложить вам главную роль.
Том вскинул брови.
— О, не говорите, что не слышали этой знаменитой сказки барда Бидля! — воскликнул Бири.
Том молчал, потому что не слышал в принципе ни единой сказки.
— Видите ли, красивый молодой волшебник считал, что любовь — это слабость. Он обратился к Тёмным искусствам, чтобы защитить сердце от постыдной влюблённости. Он извлёк сердце из груди и спрятал в подземелье, где оно обросло шерстью. Гордый и убеждённый в своей правоте, он упивался собственным безразличием. Но однажды встретил красивую, любящую ведьму…
Том потерял самообладание, на лице выступило неприкрытое презрение. Челюсть профессора взлетела вверх, он замолчал прямо посреди фразы, глубоко оскорбившись таким отношением к делу.
Надо отдать Бири должное, он тоже искал во всём выгоду. Смекнув, что от Реддла ничего не добьёшься, он перестал не только заводить с ним внеклассные беседы, но даже на уроках предпочитал вызывать кого угодно другого.
Не то чтобы Тома это задевало. Травология была в конце списка предпочитаемых им предметов. И всё же изредка он любил потешить самолюбие безупречными ответами на этих уроках. Просто чтобы полюбоваться уязвленным взглядом человека, не забывшего обиду, насладиться тем, как он нехотя добавляет Слизерину законные очки.