Ночь вливалась в него — не как воздух, а как субстанция. Плотная, холодная, пропитанная острым запахом йода и растерзанных прибоем водорослей. В этом чернильном колодце горели звезды. Не мерцали — горели. Безжалостные белые точки, чей хирургический свет вырезал из полумрака силуэты. Кресла, массивный стол, застывший в вечном ожидании телескоп — все утратило привычные очертания, превратившись в пейзаж чужой, враждебной планеты.
Никто не потянулся к выключателю. Свет звезд был достаточным. И честным.
Они не сели. Виктор замер у подножия лестницы, сунув руки глубоко в карманы брюк, словно пытался удержать себя от падения. Лина опустилась на ледяной каменный пол, обхватив колени так крепко, что побелели костяшки пальцев. Она прижалась спиной к чугунному основанию телескопа, ища опору в его мертвой, неподвижной массе. Дэн почти растворился в тени у ступеней, его фигура была лишь сгустком мрака. Физически они были так же разобщены, как в первый день, но теперь воздух между ними стал другим. Он не был пустым. Он был тяжелым, он вибрировал от всего, что было сказано в том кабинете, и от всего, что теперь предстояло осмыслить.
Виктор почувствовал, как по коже пробежал озноб, и дело было не в сквозняке. Это было внутреннее.
Он же и нарушил тишину. Голос был незнакомым, глухим, словно исходил не из его горла, а из каменного пола.
— Она… рассчитала всё.
Слова повисли в пространстве, адресованные не им, а черноте над головой.
— Каждая переменная. Наш страх. Наша гордость. Наша… — он споткнулся, подыскивая слово, которое было бы достаточно точным и достаточно грязным. — …наша слабость. Всё было в таблице. Всё внесено в её… — он задохнулся от омерзения и выплюнул фразу, как яд: — …в её бизнес-план мести.
Короткий, царапающий звук. Смех Лины. Она не подняла головы, её подбородок так и остался прижатым к коленям.
— Хуже, Вик. Не бизнес-план. — Голос был хриплым, надтреснутым. — Перформанс. Мы были красками, которыми она снова и снова рисовала свою трагедию. Живая инсталляция. «Трое Сломленных и Одна Мстительная Богиня». Можно было билеты продавать.
В тени что-то шевельнулось. Дэн. Он медленно качнул головой.
— Она построила клетку, — его голос, ровный и лишенный эмоций, прозвучал как приговор. — И заперла себя внутри. Вместе с нами.
Этот простой факт, произнесенный вслух, словно щелкнул выключателем в голове Виктора. Он оттолкнулся от перил. Начал ходить. Туда-сюда. Тяжелые шаги по холодному камню. Раз. Два. Три. Четыре. Единственный ритм в этом хаосе, его отчаянная попытка вернуть миру хоть какую-то предсказуемость.
— Но это… это же иррационально! Абсурдно! — Он резко остановился, развернувшись к ним. Звездный свет падал на его лицо, делая его похожим на измученную античную маску. — И при этом… оно сработало. — Он понизил голос до яростного шёпота. — Чёрт возьми, оно сработало.
Последние слова он произнес, глядя в пол, будто они имели физический вес и могли проломить под ним камень. Он провёл рукой по лицу, стирая несуществующий пот.
— Я ненавижу её за методы, — продолжил он, снова начиная ходить, но теперь медленнее, тяжелее. — Но я… я не могу отрицать результат. Вся моя логика, всё, на чём я строил свою жизнь, кричит, что это неправильно. Что это чудовищная, запредельная манипуляция. Но я… — он остановился и посмотрел на свои руки, будто видел их впервые, — я впервые за много лет не чувствую себя функцией. Я не набор KPI. Я… просто человек, который совершил ошибку. И это… почему-то ощущается как облегчение.
Лина медленно подняла голову. Её глаза в полумраке казались огромными. В них не было привычного сарказма, только тень глубокого, болезненного узнавания.
— Она заставила меня посмотреть на моих монстров, — тихо сказала она. — Не в альбоме. В зеркале. Я приехала сюда ненавидеть его. Была готова разорвать его за то, что он украл мой стиль, мои идеи, мою… душу. А здесь поняла, что больше всего на свете ненавижу себя. За то, что позволила. За то, что так панически боялась стоять под светом одна, что предпочла стать его тенью. Это удобнее, знаете ли. Быть тенью. С неё спрос меньше.
Она перевела взгляд на Дэна.
— А ты?
Он долго молчал. Так долго, что казалось, он уже не ответит. Он разглядывал свои руки, эти руки, которые умели чинить механизмы и разучились извлекать музыку. Наконец он поднял голову, и взгляд его был поразительно ясным.
— Я думал, песня — это проклятье. Случайность, которая сделала меня мошенником до конца жизни. — Его голос был тихим, но каждый звук был отчётлив. — А она оказалась… просто историей. Чужой историей, которую я случайно рассказал. Историей её сына. Она не моя. И никогда моей не была. — Он сделал паузу, и в этой паузе было целое море. — Теперь я могу… попробовать рассказать свою.