Тишина, которая опустилась на них после этих слов, была другой. Не угрожающей, не давящей. Она была пустой. Как чистый холст. Как незаписанная плёнка. Лина впервые за много недель расслабила плечи, и по телу прошла лёгкая дрожь освобождения. За стеной мерно тикали старые часы, и Дэн, услышав их, понял, что этот звук больше не впивается ему в мозг. Он был просто звуком. Частью мира.
Ветер с моря, солёный, холодный, пахнущий вечностью, врывался в открытый купол. Каждый вдох был острым, колким, он вычищал из лёгких застоявшийся воздух комнат, секретов и лжи. Это было не счастье. Не радость. Это было нечто более важное. Это было начало.
Утро пришло бледное, амнистическое. Небо было вымыто штормом дочиста, и солнце, ещё низкое и нежное, заливало холл светом, который, казалось, ничего не помнил. Они спустились вместе, ведомые не голодом, а молчаливой необходимостью завершить этот ритуал, поставить последнюю точку.
Элеонора уже была там.
Она сидела в одном из кресел, спиной к главному входу, лицом к огромному, почерневшему от бездействия камину. Не на своём обычном месте во главе стола. Не в позе всевидящей хозяйки. Она сидела так, как сидят гости в чужом доме — чуть ссутулившись, потерянно, словно не зная, куда деть руки. На ней был простой тёмный свитер, волосы, обычно уложенные в безупречный узел, были собраны небрежно. Линии вокруг рта прорезались глубже, превратившись в скорбные скобки. В руке, безвольно лежавшей на подлокотнике, она сжимала пустой, раскрытый медальон из потемневшего серебра.
Когда они подошли, она не сразу подняла голову. Словно её слух тоже был выключен.
— Отель открыт, — произнесла она в пустоту камина. Голос был другим. С него содрали весь лак, всю обволакивающую мудрость и угрожающие ноты. Остался только остов. Голый, бесцветный голос. — Перешеек больше не под водой. Вы можете уйти. Мой… — она запнулась, слово застряло у неё в горле, — …эксперимент окончен.
Виктор кашлянул. Сухой, нервный звук в хрупком утреннем молчании.
— Что вы будете делать… теперь?
Элеонора медленно, с видимым усилием, повернула голову. Её взгляд был тусклым, как старое зеркало. Она посмотрела не на них, а на пустой медальон в своей руке.
— Жить. Здесь. Это единственное, что у меня осталось. Память и стены.
Дэн, молчавший всё это время, сделал шаг вперёд. Он встал прямо перед ней, и в его взгляде не было ни осуждения, ни жалости. Была странная, тяжёлая ответственность, как будто он пришёл не спрашивать, а возвращать долг.
— Почему вы не сказали мне раньше? — спросил он. Голос был тихим, но требовал ответа. — Про сына.
Элеонора наконец посмотрела прямо на него. Впервые за всё время в глубине её глаз не было ничего — ни манипуляции, ни сочувствия, ни расчёта. Только выжженная дотла усталость.
— Потому что тогда ты бы не прошёл свой путь, — ответила она. — Ты бы играл из жалости. Или из страха. Ты бы пытался угодить призраку. А ты должен был играть из… правды. Из своей правды. Это был единственный способ.
Она сделала паузу. Её пальцы, сами по себе, бессознательно гладили острый край открытого медальона. И затем она произнесла слова, которые раскололи реальность снова.
— Твой лейбл… они готовили иск. За срыв контракта и невыполнение обязательств. На миллион долларов. — Она говорила это так же ровно и бесцветно, как говорила о погоде. — Я знаю таких людей. Они бы разорили тебя. Забрали бы права на ту, единственную песню. Превратили бы тебя в пыль. Так же, как банк превратил в пыль моего мужа.
Дэн замер. Воздух в его лёгких превратился в стекло. Он смотрел на неё, и его мозг отчаянно пытался совместить два образа: безжалостного, холодного кукловода и… это.
— Что?.. — выдохнул он.
— Я вмешалась, — просто сказала Элеонора, будто речь шла о починке крана. — Через своих юристов. Тихо. Они нашли, чем себя занять. У них нашлись другие артисты, более сговорчивые. Они оставили тебя в покое. — Она опустила взгляд обратно на медальон, словно разговор был окончен. — Я не могла позволить им забрать у меня… ещё и это.
Она не просила благодарности. Не ждала прощения. Она просто констатировала факт. Факт своей извращённой, эгоистичной, собственнической, но отчаянной, как последний вздох, заботы. Её жестокость и её защита были двумя сторонами одной монеты, одной одержимости.
Дэн молчал. Он чувствовал, как пол под ногами снова начал уходить вниз. Эта женщина не только построила для них персональный ад. Она, оказывается, всё это время оберегала этот ад от огня внешнего мира. Не ради них. Ради себя. Ради призрака своего сына и его любимой песни. И от этой сложности хотелось не кричать. Хотелось выть.
Через несколько часов Виктор спускался по скрипучему крыльцу. Небольшая спортивная сумка была перекинута через плечо. Он был в той же одежде, в которой приехал, но держался иначе. Плечи были расправлены, но не от напряжения корпоративной выправки, а от какого-то нового, внутреннего равновесия.
Лина и Дэн стояли у подножия лестницы. Они не говорили ни слова. Просто провожали.