Виктор, однако, не пошёл к машине. Он свернул на едва заметную тропинку, ведущую в сад камней. Двое других молча последовали за ним.
Воздух был чистым и прохладным. Пахло морем и влажной землёй после шторма. Виктор прошёл между грубыми, серыми валунами, каждый из которых был памятником чьей-то тяжести, и остановился перед своим. Идеально гладкий, почти симметричный речной голыш. Он присел на корточки и коснулся его холодной, отполированной водой поверхности. Провёл по ней ладонью — не погладил, а скорее, проверил, что она всё ещё здесь. Реальна. Затем медленно поднялся, отряхнул ладони друг о друга и, не оглядываясь, пошёл назад.
Он оставил свой камень в саду.
Подойдя к Лине и Дэну, он протянул руку сначала одному, потом другому. Его рукопожатие было твёрдым, но не деловым. Человеческим.
— Я думал, моя сила в безупречности. В системе. — В уголке его рта появилась тень усмешки, горькой и освобождающей. — Оказалось, мой единственный стоящий поступок за последние двадцать лет был… сбоем в этой системе. Иррациональным сбоем.
Он посмотрел вдаль, на тонкую ниточку дороги, соединяющую мыс с материком.
— Я не вернусь в корпорацию. Хватит с меня оптимизации прибыли. Но в мире полно хаоса, который вредит людям по-настоящему. Возможно, — он снова перевёл на них серьёзный, спокойный взгляд, — ему нужна структура. Правильная структура. Попробую себя в этом.
Он кивнул, коротко и окончательно. Развернулся и пошёл к своей машине. Они смотрели, как гравий хрустит под колёсами. Машина развернулась, медленно поехала по перешейку. Вскоре она превратилась в точку и растворилась в мареве над дорогой.
Они ещё некоторое время стояли молча, глядя ей вслед.
— Думаешь, он справится? — спросила Лина, не отрывая взгляда от пустого горизонта.
— Он уже справился, — тихо ответил Дэн.
Они медленно пошли обратно к отелю. Он больше не выглядел ни крепостью, ни тюрьмой. Теперь это было просто здание у моря. Старое, суровое, выбеленное ветрами.
Лина села на верхнюю ступеньку крыльца, согретую утренним солнцем. Достала из кармана толстовки свой альбом. Тот самый. Она повертела его в руках, открыла на чистой странице. На мгновение её рука с карандашом замерла над ослепительной белизной листа. Та самая, парализующая пустота. Но потом она сделала глубокий вдох, выдохнула, и рука двинулась.
Она рисовала не монстра. Она рисовала Дэна, который стоял рядом, прислонившись к перилам, и смотрел на море. Её штрихи были быстрыми, уверенными, живыми. Они ловили не черты, а суть — спокойствие, силу, тишину, которая больше не была признаком страха.
Дэн услышал этот шорох. Мягкий, царапающий звук грифеля по бумаге. Он достал из кармана маленький диктофон, который нашёл вчера в одном из ящиков. Нажал на кнопку записи. Загорелся крошечный красный огонёк. Дэн не говорил ни слова. Он просто записывал звуки. Шум волн, разбивающихся о скалы внизу. Далёкий, пронзительный крик чайки. И тихий, настойчивый, созидательный шорох карандаша.
Они сидели на крыльце сурового отеля на краю света. Художница, которая училась рисовать правду, и музыкант, который учился собирать тишину. Они не смотрели друг на друга. Они просто были рядом. Каждый нашёл свой язык. С каждым порывом ветра их фигуры на крыльце казались всё меньше, словно отель медленно отпускал их, возвращая бескрайнему горизонту.